- обратилась пожилая, умевшая изъясняться по-русски, 
и увлекла Наталью вниз. 

Путь им подсвечивал мужчина огромным и длинным фонарем, как карбидная 
шахтерская лампа. У него подергивалась щека от беспрерывного тика. 

- Вот сюда... Вот ниже... Госпожа... - поддерживая Наталью за руку, говорила 
венгерка-врач. - Семь ярусов. В самом нижнем трупы... Много трупов... Повыше 
тяжелораненые, неходячие... А иные!.. - она не договорила, кто были иные, 
Наталья и без слов поняла: эти: иные просто укрылись в последний час осады. 

Наталья оторопела. 

- Госпожа, не бойтесь... Никто не посмеетстрелять. 

Нет, Наталья не боялась стрельбы и не дрожала за свою жизнь. Из подземелья на 
нее дохнуло, как из мертвецкой, спертым, застойным воздухом. И этот как будто 
стоялый запах отдавал, шибал в нос, в рот трупным гниением и терпкими 
лекарствами, карболкой, что ли... Затошнило. Наталья еле выбралась на 
поверхность, сразу чувствуя, как же свежо на просторе. 

Она велела врачам, чтобы они выносили и выводили оттуда всех, кто еще жив. 

Но врачи не сдвинулись с места. Похоже, они страшились, что вот сейчас русская 
госпожа врач уйдет, и все для их подопечных рухнет. Последняя нитка оборвется, 
последняя крохотная надежда на жизнь. 

- Мы не можем их оставить, нет, - взмолилась пожилая. - И вы не уходите. 
Помогите. 

- Я за тем и пришла, чтобы помочь, - через силу заставила себя улыбнуться 
Наталья. - Выносите же их из этого ада!.. 

- Разумеем, госпожа. Ад. Ад учинили себе, - говорила пожилая и спохватилась, 
юркнула в лаз, кому-то покричала; звук голоса ее, натыкаясь на устойчиво 
спертый воздух, возвращался наружу обрывками. - Момент, момент! - уже выйдя 
оттуда, сказала врач. 

Поднимались наверх изможденные, с белыми, как пергамент, лицами, ходячие. 
Глотнув воздух, тут же хватались руками за что-то невидимое, за сам воздух, 
точно пытаясь опереться, и падали. Выносили на носилках - эти смотрели вокруг 
безжизненно-смиренными и ничего не смыслящими глазами. Выносили раненых, 
укрытых некогда белыми, но теперь грязно-ржавыми простынями, перевязанных 
заскорузлыми и засохшими бинтами. Один лежал, весь до подбородка укутанный 
рядном, и от туловища рядно опадало - у этого, по-видимому, не было ног. Другой,
 без обеих рук только шевелил высунутыми из покрывала кроваво-синими 
культяпками... Четвертый... Пятый... Да полноте! Надо ли страдания выставлять 
напоказ? Даже вчерашних врагов. Теперь они раненые, дергающиеся в своих 
мучениях и проклинающие все на свете... 

Подкатывает грузовик, сваливает ящики с продуктами. И Наталья берется раздавать 
съестное: печенье, сгущенное молоко в банках и консервы мясные, фруктовые, 
овощные, особенно много консервированной свеклы и брюквы. Раздает и все время 
напоминает: 

- Не давайте сразу помногу. С голодом шутки плохи. 

Врачи-венгры кивают головами, жадно подхватывая банки. 

- По капельке, понемножку давайте. Надо постепенно отойти от голода, - внушает 
Наталья и раздает, раздает... 

Знает она, что и консервы, и сгущенное молоко, и хлеб-сухари пойдут всем, кто 
лежал и еще лежит там, в подземелье, - и солдатам-венграм, насильно 
заставленным держать оружие, и заядлым нацистам, носившим на рукавах повязки со 
свастикой. "Для самих себя уготовили... скрестили... невольно злорадно 
усмехнулась Наталья. - Да побери их, пускай и они едят, поправляются, потом, 
может, опомнятся, поймут, что они натворили на земле", - внушает она сама себе. 
Гуманность превыше всего. Для нее медика, женщины. 

Знает она и то, что многие останутся лежать там, в подземелье, ставшем для них 
огромным кладбищем. Навсегда. А многих извлекут, вынесут, вернут к жизни, 
только калеками. 

Сколько же крови, сколько слез и невыплаканного горя и сколько искалеченных 
жизней!.. 

Наталья медленно и словно потерянно глядит на развалины. Прилетели откуда-то 
голуби. Сели поблизости. Ищут, поддевая клювом пепел, ищут бусинками глаз, что 
бы склевать. "Тоже голодные", - думает Наталья и бросает им крошки хлеба. 

Голуби не прочь подобрать, но смотрят осторожно, вонзаясь одним глазом в небо, 
и тихо подходят. Клюют. Потом один, красавец с мохнатыми ногами, с рыжим 
хохолком, подходит к другому и начинает