ерпаками. Очередь 
росла на глазах. Люди не разбежались и от брошенной с чердака каким-то 
запоздалым одиноким неприятелем близко взорвавшейся гранаты. Приваливал люд, 
длиннилась очередь: ковыляли, еле волоча ноги, худые с провалом глаз, а которые 
покрепче - расправляли спины, обретая осанку жителей стольного града. Все они 
до помутнения в глазах хотели есть, ощущая дразнящий запах борща, заправленного 
жареным луком, морковкой, перцем и всякими иными специями. Некоторые потаенно 
несли за пазухой или в карманах припрятанные напоследок драгоценные броши, 
кольца, золотые ложки, чтобы при крайней нужде поменять на кусок хлеба. А 
ничего этого вовсе не требовалось. 

- Баратшаг, баратшаг!* - шумела очередь. 

_______________ 

* Б а р а т ш а г - дружба (венг.). 

- Ага... Битте-дритте!.. Суп рататуй!.. - заполняя паузу, раздирая сальные губы 
в улыбке, приговаривал повар. - Держи, мадьяр, котелок повыше, чтоб удобнее... 

- Орос, йо! Баратшаг! - распалялась толпа. 

- А тебе, хлопец, на двоих? Чи на троих? Матку содержишь, старика хворого?.. 
Подставляй, отпущу! - басил повар, видя, как паренек в замызганном пиджаке в 
одной руке держал на весу миску, а в другой - бидон. 

Хлопец таращил на повара огромные с голодухи глазищи. Ему выговаривали взрослые,
 один даже цыкнул сердито, и он, получив полную миску супа с двумя кусками 
говядины, пытался отойти. 

- Давай и бидон. Небось болезные родители? Подкорми и привет вашим, скажи, мол, 
от гвардейского повара Афанасия, сына собственных родителей, участника 
Брусиловского прорыва. Знаешь такого генерала? Да, уж ничего не понимаешь!.. 
Следующий! - громко звал повар. 

Те, кто брал в миску, принимались тут же, на площади, есть, усаживались на 
подогнутые под себя ноги. Приладился и хлопец, он забрался на глыбину 
обвалившейся стены, хлебал из миски, обжигаясь, не сводил глаз с повара и делал 
ему, даже сидя, кивки. 

Все-таки ужасно, когда голодно. И пахнет зеленью, самой весною, когда - сытно. 

- А ну налетай, кому суп, кому мясо. Теперь только вам и жить... Дурачье, 
куражились сослепу... Привет! - не переставал балагурить повар. 

Если бы обозреть город, приглядеться - вдоволь хватило бы мирских дел и 
солдатам, у которых еще зудели руки от стрельбы, и командам восстановительных 
работ, и медикам... Последним особенно хлопотно и на поле боя, и когда этот бой 
унесся. Да вон и Наталья со своей увесистой сумкой, со своими шприцами да 
бинтами куда-то топает. Топает без огляда, повиливая красивыми, приятными и 
аппетитными - как же иначе повар мог подумать! - бедрами. Строчит ножками, и 
скороходу-рекордсмену не угнаться! 

- Куда ты, Наталья? - окликает ее повар Афанасий. 

- Некогда... даже словом перекинуться. На задание в королевский дворец спешу! - 
мимолетно взглянув, бросает она. 

- Ого, во дворец! Хотя бы меня зазвала краешком глаза взглянуть на ихние 
хоромины... 

- Там ничего хорошего! - бросает ему издалека Наталья. 

Да ничего хорошего в королевском дворце Наталья и не видит. Дьявольская стихия 
войны покорежила металлические решетки, лестничные клетки, повалила стены, 
опрокинула здания... Подняла взрывной силой. Подняла кверху и оттуда сбросила 
все вниз, на землю. Настоящая гибель Помпеи. Пожалуй, и похлеще, пострашнее... 

Узнает Наталья, что во время осады в подземных помещениях дворца был размещен 
госпиталь. Да вон там, напротив лаза, табличка Красного Креста. В сопровождении 
солдат Наталья подходит, но лезть в подземелье не решается: боязно, мало ли 
чумных и среди пораненных... На ее оклик трое венгерских медиков в белых 
халатах - один мужчина и две женщины - вылезли из лаза, и одна, пожилая, 
представила всех, отрекомендовалась сама, заверяя, что она и ее коллеги не 
делали вреда русским, что оказались в подземелье потому, что надо помочь 
раненым, не получающим ухода. 

- Госпожа... Идем... Идем