с белокаменными стенами, имеют загородные виллы, свои 
озера, пруды, даже охотничьи личные угодья со своими прирученными фазанами да 
косулями... По сю, пору помню, как мы с Павлушей были приглашены на такую охоту.
.. А в особняках и на виллах именная мебель, сервизы, хрусталь, мрамор... 
Кругом инкрустация... В ванну заберешься, так вылезать неохота... Загадка вся в 
чем? Ничего не делают, а все у них есть. И слуги свои, и гаражи, говорят, у 
одного конюшня с племенными жеребчиками, и виноградники у всех, и погреба с 
винами... Кажется, не хватает только птичьего молока - будет и это! Угощали же 
нас перепелиными яйцами, мочеными арбузами... Надо и нам с Павлушей подумать о 
себе... - Елизавета Илларионовна ощутила, как бок начал затекать и неметь, 
повернулась на другой. - Свою старенькую дачу, понятно, продадим, выберем место 
поудобнее - где-нибудь на Москве-реке, в Серебряном бору или в Архангельском, 
поближе к усадьбе князя Юсупова... Разведу сортовые яблони, груши, крыжовник, 
малину. Обставим дачу. Придется заиметь хоть небольшой бассейн, гараж, 
складское помещение, погреб... Нет, погреб - старо. Поставим морозилку, где 
будут храниться скоропортящиеся продукты и вареные колбасы. А картофель, а 
капусту, а моченые яблоки, ту же антоновку, - куда девать? Нет, без своего 
погреба не обойтись. Выкопаем. Только свистни калымщики за пол-литра гору 
сдвинут, не то что какой-то погреб отрыть... Может, и солдаты задаром сделают. 
Итак, обставим дачу. Повесим гобелены на стены, ковры расстелем... Сервизы, 
трюмо, картины в позолоченных рамках все блестит, все сверкает! И я выхожу в 
халате, нет, в платье с декольте... Иду навстречу званым гостям, а они 
кланяются, целуют руки, улыбаются и мне и мужу: вот, мол, какая у тебя 
нестареющая жена-красавица! Пятьдесят лет, а как сохранилась! И о дочери, о 
моей милой Жанне, позабочусь. Прежде всего, подберу ей мужа, и не какого-нибудь 
вечно нуждающегося, прозябающего студента-неудачника... Будем устраивать 
банкеты, обеды для званых гостей и сами ездить по приглашениям... Чем не 
жизнь?" 

- Ты слышишь, Павлуша? Чего молчишь? - Елизавета Илларионовна приподнимает 
голову, заглядывает на верхнюю полку, окликает: - Павлик, ты не спишь? 

- Нет. 

- Я тоже... 

Ехали. Опять врывался внешний свет в вагон, то обнажая, то кутая во тьме 
пассажиров. 

...Когда подъезжали к пограничной станции Чоп, Ломов и его милейшая супруга, 
зная, что будет проверка документов, оделись. Павел Сидорович, желая придать 
своей осанке строгую важность, облачился в военный мундир, а Елизавета 
Илларионовна, стараясь казаться попроще, накинула на плечи ворсистый халат, 
перехватив талию витым пояском с кистями. 

Собственно, напускать на себя важность или кому-то льстить, как это 
намеревалась сделать Елизавета Илларионовна, не пришлось. Пограничный и 
таможенный надзор завершился весьма скоро и удачно: никто и не помышлял 
заглядывать в чемоданы. 

Ради приличия генерал-не преминул жестом указать на столик, где стояла 
квадратная бутыль рома: 

- Прошу вас по рюмочке. 

- Спасибо. Нам нельзя, - сказал пограничник. - Сами понимаете: вы на отдыхе, мы 
на службе. 

Дверь купе задвинулась, защелкнулась. 

Поезд с полосы, огороженной колючим забором, продвинулся на саму станцию. 

Отошел еще нескоро. Паровоз маневрировал, отцепляя какой-то вагон. 

Елизавета Илларионовна, выглянув из тамбура, прибежала в купе и всполошенным 
голосом крикнула: 

- Муж... Генерал, а где же вагон с нашим хозяйством? 

Павел Сидорович заморгал в недоумении: "Как где?" 

Через недолгое время в купе снова постучали. Теперь уже перед Ломовым стоял 
генерал в погонах пограничных войск. 

- Мое почтение, генерал Ломов! 

- Мое почтение... А в чем дело? - пресекающимся голосом спросил Ломов. 

- Вам надлежит вернуться к месту службы. 

- А-а... вагон... Мои вещи в нем? - дрожащими губами выдавил Ломов. 

- Вагон с вашими вещами загнан в тупик. Для выяснения! 

- Как в тупик? Как в тупик? - не находя иных слов, заладил Ломов и, скорее 
внутренне почувствовал, нежели осознал, что и его карьера зашла в тупик. 

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ 

Еще провисали над городом дымы и неуемный огонь пожирал все, что хотело и не 
хотело гореть, еще нет-нет да вспарывала вязкую пустоту подвалов и сквознячных 
подворотен трескотня автоматов, за городом погромыхивала, все удаляясь, 
канонада, а по улицам ходили, не пригибаясь, горожане, и все уже дышало 
возвращенной жизнью. 

На площадях державно стояли армейские кухни, и наши повара в накрахмаленных 
белых колпаках, как маги, виртуозно орудовали громадными