билась, нам выделяют спецвагон. Не погоним же его пустым, 
надо чем-то загрузить. 

- Славно, славно. Ты у меня правая рука, вторая моя жизнь, улыбнулся довольный 
Ломов. 

Приготовления к отъезду закончились через неделю. Генералу Ломову полегчало, но,
 поскольку документы уже были заготовлены, жена внушила притвориться больным и 
лежать, только лежать. 

- Охай, охай больше - приходящий врач, как и все врачи, ведь милосерден. К тому 
же в болезнях-то разбирается, как малограмотный в чтиве! 

Ломов так и поступил: постанывал, когда приходил лечащий врач, а стоило тому 
уйти, поднимался с постели. 

И вот наконец они едут. Едут в отдельном купе. Генерал чувствовал себя в 
здравии. Жена, однако, изнывала, кляня дорогу: все-таки пересечь в тесном, 
душном и трясучем вагоне чуть ли не пол-Европы для женщины в годах, к тому же 
располневшей, как шутил муж, на военторговских харчах, весьма утомительно. 

Остаток дня скоротали в безделье, в скуке: часами ели яства, припасенные 
Елизаветой Илларионовной, часами созерцали в окно пейзажи. 

- Да ты, Павлуша, сними с себя всякую амуницию, - усмехнулась Лиза. 

- Привычка фронта спать во всем, - ответил он. 

Уже вечерело. 

Павел Сидорович все же снял китель, не ставя лестницы, подтянулся на руках и 
улегся на верхней полке. 

Шел поезд, гремели на стыках рельсов колеса, поддувал ветер в приоткрытую щель 
окна. Спать не хотелось. И как ни старался генерал Ломов чувствовать себя 
успокоенным - отправили лечиться в Москву, считай, назад уже не будет возврата, 
вагон с имуществом следует в целости и сохранности, - все же какая-то 
навязчивая, гнетущая мысль скребла за сердце... 

"А в чем, собственно, дело? - думал Ломов, глядя в темный потолок. С Венгрией, 
поди, уже покончено, сломали неприятеля, возвращаемся победителями... Теперь 
только жить! Кто нас, меня может упрекнуть в чем-либо? Страдал солдат - страдал 
и я, генерал Ломов. Сорок первый год. Тяжелый год... Выходил из окружения... А 
впрочем, стоит ли об этом вспоминать? Что было - быльем поросло..." 

Гремел поезд, минуя полустанок. Внешний свет закрадывался в вагон, бликами полз 
по стенам, потолку, и опять меркло. 

"Воевать научились, теперь нужно научиться жить, - не переставал думать Ломов и 
переходил к чисто практическим соображениям: - Значит, так... Приедем, в Москву,
 попрошу ребят сгрузить и свезти на дачу имущество, часть оставлю себе, а 
какую-то долю ссужу нужным людям, тому же влиятельному Николаю... Жалеть не 
придется, ибо окупится сторицей... Помогут и в мирном устройстве наладиться, 
помогут занять должность, если, конечно, не вернусь туда же... Должностей 
теперь, после такой опустошительной войны, перебившей ценные кадры, хватит на 
всех - больших должностей. Только было бы желание да работала голова... Заживем,
 слышишь, Лиза, заживем?" Что это он спросил вслух или подумал? Нет, только 
подумал. 

Между тем Елизавета Илларионовна разлеглась на нижней полке с двумя 
подставленными чемоданами, и ее заботили свои думы: 

"Ах, как они живут, эти князья!.. Разные Эстергази!.. В самой столице, в 
Будапеште, имеют особняк