Верочка примостилась на придорожную каменную бабку, 
небрежно расставив ноги и кособоко согнувшись. 

Мимо суетливо шла, почти бежала женщина. Алексей остановил ее, спросил, есть ли 
поблизости родильный дом. 

- Мобыть, вин туточки... - указала она рукой. - Через горку перевалить... 
Бачите? 

- Бачу, - машинально повторил Костров. 

Шли дальше. Когда стали подниматься на горку, Верочка пожаловалась, что ей 
совсем худо, не снесет и этого краткого пути. 

- Опирайся. Вот так, - приговаривал он, беря ее руку через свое плечо и, в 
сущности, неся жену чуть ли не на себе. 

Медленно шли двое военных в шинелях. Верочка еле переставляла ноги, Алексей 
буквально тащил ее; шли, не стыдясь посторонних людей, которые, поравнявшись, 
пялили на них глаза, говоря им вслед ласковые слова. Лишь один хлопец съязвил: 

- Гляди-ка, брюхатая... Ну и деваха!.. 

И эта неосторожная реплика не смутила Верочку и Алексея. Как, в сущности, мало 
прошли они, но для обоих это был и радостный, и спасительный путь. 

Шли два человека в шинелях. 

Шли, чтобы сохранить третьего, того, кто еще не появился на свет. 

Шли, чтобы дать жизнь третьему. 

Шли ради этого третьего, ради своего счастья. 

Шли, сознавая, что еще лежит город в развалинах и еще бушует где-то война, сея 
смерть и унося человеческие жизни, а тут бьется внутри у Верочки новый человек. 
При этой мысли Алексей заулыбался, и Верочка, заметив его улыбку, попросила: 

- Не загадывай, Алешка, не надо. Мне так тяжко... Ноги подкашиваются. А ты... 
Чему ты смеешься? 

- Верочка, глупышка, ребенок у нас будет. На радостях... 

Трудно поднялись на возвышение, и проходящие люди сказали, что вон там, посреди 
каштанов, в белокаменном доме родильня. 

После того как наконец добрались до спасительного дома и Верочку сразу, без 
проволочек с оформлением документов, положили в палату, Алексей ни на час не 
отлучался отсюда - он и спал в прихожей приемного отделения, мирясь с 
неудобствами, зная, что ей там не легче. 

На другой день Верочка что-то сказала ему сквозь стекло, пыталась разъяснить на 
пальцах, поднося их ко рту, и ему показалось, что есть уже ребенок, просит 
молока, и он опрометью побежал на базар, купил молока, пучок синих подснежников,
 а потом, возвратившись, отдал передачу дежурной сестре, спрашивая: 

- Ну как у нее?.. 

- Ничего пока... Ваша жинка устала с дороги. И был очередной приступ. 

На третий день Верочку выписали, врач велел ехать дальше, строжайше предупредив 
не допускать никакого волнения. 

- Довезу ли? 

- Довезете. Просто она устала, натряслась. 

Они снова садились в поезд. Верочка уверяла, что чувствует себя отдохнувшей, 
совсем прилично. И, к радости обоих, держали они путь к себе, в Ивановку... 

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ 

Намедни Митяй позвал к себе Игната и, уединившись с ним в комнате, высказал ему 
давнюю, засевшую в голову думку. 

- Помнишь наш уговор насчет губителей? 

- Каких губителей? - не понял Игнат. 

- Ну, которые изничтожают сады, ровно короеды. Вспомяни меня, найдем на них 
управу. Намылим холку!.. 

- Надумал? - спросил Игнат. 

Митяй закивал головой. 

- Обрадовать тебя хочу, сваток. Слушай внимательно, - заговорил он. Поеду. Семь 
бед - один ответ. К тому же наверняка примет... Немца отшвырнули. За границей 
его доколачивают, малость нажать - и крышка. Передохнув от высказывания этих 
соображений, Митяй продолжал: - На радостях он, Сталин, тепе