на площадку тамбура. 

Верочка и во мраке, при лунном свете узнала знакомое лицо, громким шепотом 
промолвила: 

- Да это же Левка Паршиков! Наш, ивановский... Дезертир! 

Костров тоже припомнил его и, не раздумывая, смело шагнул навстречу. Паршиков 
хотел выхватить из-за пазухи пистолет, но Костров ловким ударом сбил его, и 
Левка, кувыркаясь, покатился по насыпи, крича: 

- А-а-а... 

Ветер отнес вой назад, в темноту. 

- Мерзость, какая мерзость! Дезертир. Пробирается тихой сапой, чтобы от 
расплаты улизнуть, - проговорил нервно Костров. 

Верочку всю трясло, и она жалась к ошеломленному Алексею. Этот тип с пистолетом 
нагнал на нее страхов больше, чем казус с документами. Придя немного в себя, 
Верочка сказала: 

- Переждал войну в бродяжничестве, теперь возвращается волком. 

- Как он мог за границу забрести, в чужую страну? - засомневался Алексей. 

Вмешался старший лейтенант, рассудил так: 

- Всякого сброда полно, тех же власовцев... А как почуяли, что их корабль тонет.
.. крысы ведь чуют раньше... ну и давай тикать кто куда. Одни домой под свою 
крышу... Глядишь, и Советская власть помилует. Другие не посмеют возвращаться, 
сознавая свои тяжкие грехи, останутся за кордоном... 

- Иным всю жизнь будет петля мерещиться, - глухо добавил Костров. 

- Этот глумной Паршиков, если пройдет через границу, - вслух думала Верочка, - 
опять будет рыскать, как конокрад. Я его буду бояться. 

- Пустяки. Ничего он не сделает. Словят! 

Поезд вошел в туннель. Гулко грохотали на стыках колеса, гремели рельсы, 
перезвоном сообщая о себе на много верст. Темень туннеля была кромешная, чуткая 
до малейших звуков. 

Туннель выхватил кусок света, мгновенно насытясь солнцем, и вновь проглотил 
поезд. "Откуда же на этом пути, до Ясс... туннели? Ведь я марш делал на машинах 
тут, аж до Бухареста... Вроде и гор не видел", удивлялся Костров. 

Туннель тянулся слишком долго; набралось дыма, паровозной гари. Дым выедал 
глаза, забивался в горло. И наконец плотный, как спрессованный, черный дым 
выдавился из туннеля вместе с поездом на открытый простор, и сразу все 
почувствовали облегчение. 

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ 

Станции, пересадки... Перевалили через границу, и как будто просторнее стало 
вокруг - распахнулась родная земля, приласкала своих питомцев, и едут они - и 
Костров, покалеченный, с протезом, и Верочка, сбереженная его любовь, и 
понявший с полуслова чужую беду Сидорин, - едут и не могут наглядеться: плывут 
перед глазами сады Молдавии, чаруют белым цветением акации, несколько часов 
езды, и потянулись долгие украинские села с хатами, укромно прикрытыми вишнями 
и грушами, а там, где-то за горизонтом, - это уже мысленно додумывали - пойдут 
русские избы, спокойно и открыто раскинутые на безлесых, полустепных равнинах, 
по черноземью, от которого и в малый дождь проселочные и грейдерные дороги 
расползаются, становясь вязкими и нехожими... 

Верочка уже не может так беспрестанно глядеть в окно. Кружится голова от 
мелькающих пейзажей, и душно, почти жарко. То ли оттого, что пережилось многое, 
или... Она ощутила внутри какие-то легкие, приятные толчки и машинально 
положила руку на живот, вслушиваясь, и тотчас устыдилась этой своей позы, 
трудно поднялась, прошла в коридор, постояла в одиночестве, не переставая 
ощущать толчками подающего о себе знать того, просящегося на свет нового 
человека, и устало заулыбалась, вер