нал, что сил у немцев, 
двинувшихся в горловину прорыва, на рассечение нашего фронта ради того, чтобы 
выручить своих осажденных в Будапеште, много: против одной только армии Шмелева 
и на самом левом фланге, в устье реки Драва, где размещены позиции болгарских и 
югославских войск, действуют 2-я танковая армия неприятеля, артиллерийские и 
инженерные подразделения... И надо полагать, гораздо больше танков, артиллерии 
и пехоты брошено на развитие прорыва. А в самом городе, в Будапеште, закупорено 
сто восемьдесят восемь тысяч, говоря на военном языке, активных штыков! 
Нешуточная группировка: попробуй одолеть. И все знают, что жить надо, все 
надеются на жизнь и поэтому борются. Но все-таки окружены. И положение у них 
катастрофическое, а у нас что?.. Временное тактическое осложнение, да и только. 
И если нападут и разгромят КП армии, то от этого мировой политике будет ни 
жарко ни холодно... Был такой Шмелев, и нет Шмелева... "Фу, гадость какая 
пришла на ум!" - перебил себя Николай Григорьевич и настроился додумать 
предполагаемые контрмеры. Искушение брало, силился провести вторую, более 
жирную стрелу, нацеленную ударом с севера. Но войска, стоящие на севере, не 
были в его власти, он ими не командовал, и карандаш из его руки беспомощно 
выпал. 

- Вызывайте комфронта, и немедленно. Тотчас! 

- Проводная связь с фронтом оборвана, - ответил ему дежурный связист-офицер. 

- А рация зачем? Рация, я говорю, зачем? Чтоб комариный писк слушать? 

- Рацию можно, - сказал офицер-связист и начал настраивать волну, вызывать 
позывные. - Молчат, товарищ командарм, - сокрушенно промолвил офицер. 

- Вызывайте, - и, охнув, командарм повалился на раскладушку. 

Часа три, до утра, до седьмого пота колдовал связист над рацией. Изредка 
поглядывал офицер-связист на койку, на командарма - тот спал, слегка похрапывая,
 и связист мысленно заклинал в помощь себе и мать, и детей, и, кажется, всех 
духов, чтобы помогли ему все же связаться с командующим фронтом. "Надо срочно 
доложить. Ранен ведь... Сможет ли выдержать напряжение", - волновался 
офицер-связист. 

С утра сражение закипело вновь. Противник, по всей вероятности, вышел на 
переправу фронта и теперь стремился расширить полосу прорыва вдоль Дуная, тесня 
наши войска на северном и южном флангах. Фронт рассекло надвое. Размещаясь в 
городе Пакш, штаб фронта очутился под ударом: туда прорвались несколько танков 
неприятеля. Больше того, противник вознамерился сокрушить весь фронт в теснине 
задунайского плацдарма. Это поняли и в Москве, в Ставке. Верховный 
главнокомандующий по прямому проводу посоветовал маршалу Толбухину самому 
решить вопрос о возможности отвода всех сил фронта за Дунай... 

Маршал Толбухин отвечал: "Спасибо. Совет учту", - а на самом деле думал о 
другом: "Уходить за Дунай нельзя, обидно - Вена станет казаться далекой, а на 
вторичное форсирование Дуная в ближайшее время и надежд не будет". И 
командующий фронтом принимает дерзкое решение: выстоять, за Дунай не уходить. 

Приказ идет в войска армий, корпусов и дивизий. Как бы предугадывая это, 
командарм Шмелев через наконец-то налаженную связь дает телеграмму: "Плацдарм 
терять не собираемся. Бой ведем с перевернутым фронтом. Готовимся ударить по 
основанию клина зарвавшегося неприятеля". 

В войне бывают кульминационные моменты, когда одна сторона, кажется, вот-вот 
выиграет сражение, а другая потерпит крах. Предвидеть этот момент, вовремя 
ввести в сражение свежие подкрепления - значит вырвать победу. В такой 
критический час, когда, казалось, неприятель вот-вот начнет топить в водах 
Дуная измотанные войска 3-го Украинского, командующий соседним фронтом маршал 
Малиновский отважился переправить на задунайский плацдарм 23-й танковый корпус. 
Целый танковый корпус! Через Дунай, по широченной реке, бушующей и скрипящей 
взломами льда. И пожалуй, именно эта смелая переправа танков вдохнула силы 
утомленному, изнуренному долгими боями соседнему фронту. Корпус с ходу нанес