, - ответил Горюнов. 

- Больно мудрено говоришь, вроде тумана напускаешь, - попрекнул Тубольцев. - 
Надысь мы наступаем... Ну и колотит пулемет. Залегли мы, а он колотит. Думаем, 
дурной, что ли: сами на износе, каждый патрон на учете, а он знай себе шпарит в 
небеса, будто ангелов грешных вознамерился сбивать. Строчит и строчит поверх 
лежачих. А когда мы сызнова поднялись, пулемет перестал стрелять. Видим, немец 
крутится вокруг пулемета, как пес на привязи. Ну, взяли его за шкирку; пытаемся 
оттащить от пулемета - не могли силком оторвать. Его и вправду приковали к 
пулемету цепью, мол, нет у тебя никакой дороги, окромя одной - могила, умирай 
на месте, и крышка. 

- Принудиловку отбывал, - не унимался Горюнов. - А вообще-то дело гораздо 
сложнее. Сплошь и рядом мы наблюдаем, как гонят наперед ихние войска и особливо 
этих... как их... 

- Нигилистов, - подсказал Тубольцев, чем вызвал насмешку, и почувствовал, что 
сел в лужу. 

- Каких тебе нигилистов! - поддел Горюнов. - Венгров, которые не одумались и 
держатся за старый режим. Как же зовут их? 

- Ну вот! А попрекаешь. Грамотей! - отшучивался Тубольцев. 

Гребенников мог часами слушать мудреные солдатские истории, но ему было сейчас 
некогда, и он заторопился уходить. 

- Ладно, ребята, готовьтесь, - сказал он, пожав руку персонально Нефеду 
Горюнову и Тубольцеву, а остальным кивнул и пошел на командный пункт армии. 

Командарм Шмелев лежал в крытой полуторке, на койке-раскладушке, весь 
перебинтованный. Вчера при отражении контратаки произошло такое сближение с 
немцами, что дело дошло до рукопашной. Генерал Шмелев очутился в самой гуще 
свалки. Солдаты из комендантской роты и адъютант пытались его прикрыть, и не 
удалось. У самых ног разорвалась граната. Двоих из охраны насмерть положило 
осколками, а Шмелева ранило: подкосились ноги, упал, пытался встать, даже 
шагнул и будто споткнулся, клюнув носом оземь. Теперь он лежал на раскладушке с 
перевязанными лицом и ногою. Врач, осмотревший и обработавший раны, сказал, что,
 к счастью командарма, граната была противопехотная и разорвалась, наверное, 
неблизко, шагах в семи, иначе бы... "Что могло быть иначе, - слушая врача, 
перебил тогда командарм, - не будем гадать. Запомни: Шмелевы такой породы - 
целиться в них можно, а убить нельзя..." 

Вчера же Иван Мартынович, имевший на него особое влияние, хотел переправить 
командарма в безопасное место. 

- Покуда идет война, нет безопасных мест. Всюду фронт, - говорил Шмелев без 
всякой бравады, как вполне разумеющееся. 

После случившегося Николай Григорьевич в душе выругал себя, что очутился в гуще 
схватки, - все-таки не дело командарма попадать врукопашную, его дело 
командовать. Но а как же иначе, коль обстановка принудила... У него был жар, от 
болей потел, рубашку хоть выжимай. Завидев протиснувшегося в полуторку 
Гребенникова, он посмотрел на него воспаленно-жалостливыми глазами, сказал 
постанывая: 

- Худы дела у меня... 

- Крепись, Николай Григорьевич! Был сейчас у солдат. 

- Ну и как они? Неважно себя чувствуют, поругивают нас, полководцев? 

- Народ понимает обстановку. И быть может, не хуже, чем мы с тобой. Разговорил 
я Нефеда Горюнова, Тубольцева, ты их знаешь, со Сталинграда с ними дюжим. Так 
что ты думаешь? Они тоже вышли на оперативный замысел. В самый корень зрят: 
предлагают ударить по немецкой наступающей группировке во фланг... 

Шмелев задумался, потом сделал жест рукою, пытаясь выразить этим: "А ведь как 
неплохо?", но вскрикнул, задев больное место. Ругнулся матерно. Медленно, 
поддерживая руками раненую ногу, с искаженным от боли лицом встал, попросил 
подать ему хотя бы ящик из-под макарон, разложил на нем карту, провел одну 
нежирную красную стрелку, упирающуюся с юга в сторону озера Веленце и дальше на 
Эстергом, намеревался провести и вторую стрелку. Он