еожиданный удар, обрубая танковый клин врага с севера, со стороны осажденной 
Буды. 

Дождался своего часа и Шмелев! 

Уже неделю раненый командарм не покидал пункта управления в своей полуторке. 
Мало ел, пища не шла впрок, пил крепко заваренный чай, стакан за стаканом. У 
него поднимался жар. Не отходивший лечащий врач принимал все меры, чтобы сбить 
температуру, накладывая повязки на раненую ногу, стремясь предотвратить 
возможную вспышку гангрены. Весть о вводе в сражение танкового корпуса, 
переправленного через покрытую льдом реку, передали Шмелеву из штаба фронта. 
Командарм почувствовал, что настал и его момент, пытался в волнении встать и 
опять рухнул на койку. Сжав зубы, он перемог боль и продиктовал армии, сводной 
ее группе приказ наносить удар по прорвавшимся войскам неприятеля с юга... 

Ни на час не утихало сражение. Дневное время сменялось ночным, но и в темноте 
войска продолжали врубаться в позиции неприятеля, нанося ему фланговый отсечный 
удар. Шаг за шагом отвоевывали потерянные рубежи, и Шмелев требовал продвинуть 
его полуторку поближе к войскам, чтобы "самому все видеть"... И когда наметился 
успех его удара с южной стороны, когда доложили ему, что передовые танки 
корпуса, посланного в подмогу соседним фронтом, лично Малиновским, встретились 
с головными силами армии Шмелева, обрубив таким образом вражеский клин прорыва, 
- командарм вдруг почувствовал, что нервное напряжение, не дававшее ему покоя, 
отхлынуло от сердца, и он ощутил невольную слабость и лег спать, велев не 
будить его... 

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ 

Часы ожидания тянутся, как сама вечность. 

В путь-дороженьку Верочка собиралась не один день, и еще заранее постирала 
белье, начала укладывать скудные вещи, раздумывала, брать ли с собою чью-то 
полковничью парадную шинель, подобранную в разбитой военной машине у города Печ.
 Нажитого ничего не было: шерстяные кофты, платья и платки, дареные Алексеем и 
его дружками на свадьбе, - все осталось в Бельчке после суматошного переезда. 
Позже наведывался туда Алексей за личными вещами - дом мадьярки сгорел дотла. 
Но худо-бедно, а из полковничьей парадной шинели можно сшить себе шикарное 
пальто. 

Итак, все подогнано, высушено, поглажено, старательнейшим образом уложено - 
хлопотны и мучительны все-таки сборы в дорогу. Но теперь можно и передохнуть. 
Присела, а беспокойная мысль заставила встать и вновь - в который раз! - 
заглянуть в окно: день разгорался на диво, а Алешки все нет. 

"Чего он задержался? Уж не случилось ли что? - западала мысль. - Да нет же, что 
может случиться. Не полезет он в пекло, хотя бы перед самым отъездом". 

Глядела в окно и размечталась: вернется, затем подойдет машина, погрузимся - и 
кати по европейским дорогам аж до Бухареста, как уверял Алешка, а там в поезд и 
до Грязей, в родную Ивановку. "Чудно даже, вчера, кажется, в адском огне бывали,
 а сегодня - отъезд, тишина... - мимоходом промелькнуло в сознании Верочки, и 
она опять почувствовала ноющую в сердце боль: - Где же Алешка? Ну просто 
терпения нет! Сколько можно ждать!" 

Раным-рано захотелось Кострову - вот уж непоседливый! - заглянуть в свой бывший 
батальон, хоть краешком глаза повидать ребят, попрощаться... Ну, взглянул, 
увидел и Нефеда Горюнова, и Тубольцева, и озорного лейтенанта Голышкина... Но 
потолковать как следует и отвести душу за махоркой не смог, так как батальон 
поднимался по тревоге, спешно занимал боевой рубеж, откуда завтра, а может и 
сегодня, предстояло ему идти в наступление. Подполковник Костров пытался 
отыскать командира батальона, чтобы узнать, какую задачу получили, - все-таки 
интересно, и он, Костров, вроде бы в ответе за батальон, за своих ребят. Застал 
командира на рекогносцировке, ввязался в это дело, хотя ему и вовсе не 
следовало торчать на какой-то рекогносцировке. 

Возвращаясь часа через два с передовой, попал под страшенный минометный обстрел.
 Взрывы застали на совершенно голом месте, и, стремясь как-то укрыться, Костров 
увидел невда