Дунай, чтобы снова форсировать 
его? Нет уж... Как сказал один мой солдат: раз переправлялся через Дунай, 
другой раз, третий... Сколько же Дунаев-то! 

Было слышно, как рассмеялся командующий фронтом. Дальше Шмелев, как ни дул в 
трубку, ничего не услышал - какая-то донная пустота... 

Толбухин прервал разговор со Шмелевым. По радио его вызывал командующий смежным 
фронтом маршал Малиновский. 

Рация пищала, уйма помех мешала говорить. Толбухин лишь услышал: "Ну как, сосед,
 держишься? Держись... Иду тебе на подмогу. Бью в основание клина 
контрнаступающей колонны... Обрублю..." - ворвавшиеся голоса перебили, и рация 
сошла с настроя. 

Тем временем, повесив трубку, Шмелев подумал: "Одними увещеваниями делу не 
поможешь, обстановка действительно за горло берет". 

С оперативной группой он решил выдвинуться поближе к войскам, чтобы в случае 
чего, даже при окружении, держаться вместе с офицерами, а остальное хозяйство 
штаба, как он называл громоздкую поклажу, оставить на прежнем месте, в Бельчке. 
Только потом, спустя некоторое время, пожалел, что оставил там свое хозяйство. 

Часа через два на Бельчке наскочили немецкие танки. Правда, они появились на 
окраине, на магистральной дороге, оседлав ее и отрезав путь на переправу, но 
людям из штаба - офицерам, машинисткам, поварам, связистам, складским 
работникам, врачам и сестрам из санпункта и девушкам банно-прачечного отряда - 
от этого было не легче. Некоторые из них, служившие под началом, вероятно, 
властных и прозорливых начальников, взяли на себя смелость переехать, смыться 
часом пораньше, а остальные проворонили и почуяли опасность, когда снаряды 
начали визжать и лопаться уже посреди села. 

В это время сменившаяся утром после дежурства Верочка безмятежно спала в доме у 
хозяйки-мадьярки. Та угодливо делала для нее все, вплоть до того, что кормила 
жареными цыплятами. Отношения между хозяйкой и Верочкой зашли так далеко, что 
мадьярка блаженно кивала на ее живот, держа на весу, у груди, руки и покачивая 
ими, как бы нянчая ребенка. И Верочка не скрывала, что ждет прибавления, хотя и 
смущалась: болезненно бледное лицо ее вспыхивало жаром... 

И надо же беде случиться, что хозяйка в это утро куда-то запропастилась, и 
Верочка беспробудно спала, и только грохот разорвавшегося под окном снаряда 
поднял ее. 

Она моментально накинула на себя халат, забегала по комнатам, не зная, что 
брать и брать ли, - высушенное после вчерашней стирки белье еще висело на шнуре 
неглаженое, обмундирование Алексея, в том числе пошитое и раз надеванное 
парадное, ее синяя юбка и гимнастерка бережно покоились в платяном шкафу. 
Ничего этого Верочка не сумела взять - второй разрыв хоть и менее близкий, 
бабахнул где-то в огородах, и Верочка второпях подхватила чемоданчик с 
фотографиями и личными записями Алексея (уезжая куда-нибудь в командировку, он 
наказывал не утерять эти, как выражался, документы истории), сунула туда же 
платье, накинула на плечи шинель и выскочила наружу. 

Суматошно бегущие на окраину люди увлекли ее туда же. Мимо проезжал открытый 
"виллис", в нем сидели четверо с водителем, нашлось бы место и для женщины. 
Верочка подняла руку, даже шагнула на проезжую часть, чтобы остановить, но 
"виллис" фыркнул, обдав ее ошметьями снега, и умчался. 

Верочка побежала дальше и, к радости своей, увидела крытую 
машину-киноустановку; она выезжала из сада напрямую, ломая забор. Сзади короба 
болталась сорванная с петель дверь, оттуда кто-то махал Верочке, звал скорее 
догонять и садиться. 

Верочка едва добежала, как подхватили и чемоданчик, и ее саму и буквально 
втащили в короб волоком. И только теперь на Верочку навалился ужас пережитого 
страха. Она ощутила, как все в ней отнимается - и руки и ноги. Ее мутило. Она 
заплакала, боясь чего-то непоправимого. 

- Верка, ты! - воскликнула протиснувшаяся к ней из глубины темного