его дня наступать, рвать коммуникации неприятеля, и теперь такая 
заваруха... Армия оказалась в положении спутанного коня. В мгновение подумав об 
этом, генерал Шмелев дунул в трубку, словно этим стараясь прочистить ее, и 
наконец осторожно переспросил: 

- Кодом доложить или лично подъехать? 

Голос с того конца провода нервный, с нотками насмешки: 

- Пока закодируете или поедете лично, немцы сядут вам на хвост, отрубят этот 
хвост... Доложите прямо, никто вас за язык не повесит... Уже тот факт, что мы 
теряем успех, а немцы приобретают этот успех, ни для кого не является секретом. 


- Понимаю. 

- Мало понимать! - перебил голос раздраженно. И через паузу: - Нам известно, 
немцы предприняли контрудар, судя по всему, более сильный, чем два предыдущих...
 Прорвали на широком фронте передний край, смяли оборону. Угрожают... Знаете об 
этом? 

- Знаю. 

- Заходят в тылы... 

- Знаю. 

- Подвижная группа танков совершает глубокое вклинивание, вплоть до угрозы 
штабу фронта. 

- Возможно. 

- Прорывается к переправам Дунафельдвар и Дунапентеле. 

- Возможно и это... 

- Что ты заладил как попугай: "Знаю... Возможно!.." - вспылил командующий. 

Редко бывало с Толбухиным, чтобы он ругал кого-то и так раздражался. А вот 
сейчас вышел из себя. И Шмелев зримо увидел его, как утратил он спокойные, 
медлительные и даже флегматичные манеры, напоминающие манеры и привычки 
ученого: полные губы, полный подбородок, лицо, нервно подрагивающие бугристые 
надбровья, лоб, иссеченный морщинами, и глаза, некогда добрые, - все сурово 
скомкано, напряжено. Он слышал, как командующий сильно дышал в трубку, ожидая 
ответа. 

Шмелев, однако, не обиделся. Поистине, впитал в себя старое военное правило: на 
резкость начальства не обижаться, видя в этом не свою личную, а чью-то слабость,
 но что касается перечить или возражать, то это уж, простите, в характере 
генерала Шмелева - клин клином вышибать. И он парировал упрек командующего 
резкостью: 

- Не по адресу обратились, товарищ маршал... Кто-то проморгал, а теперь... на 
меня все шишки валите! 

Помолчала трубка. 

- Теперь поздно кого-то винить, - враз сбавленным, точно охлажденным голосом 
проговорил Толбухин и уже миролюбиво: - Скажи, Николай Григорьевич... милок... 
как ты намерен выправлять положение? 

- Отбивать направо и налево, - трудно перестраиваясь на иной лад разговора, 
строго ответил Шмелев и, перегодя немного, спокойно пояснил: На левом фланге, 
на Драве, держат оборону войска 1-й болгарской армии Стойчева... Стойкий, скажу,
 генерал, оправдывает свою фамилию, и болгары дерутся - восхититься можно... А 
на правом фланге мотострелковая дивизия потеснена. Но совместно с танковым 
корпусом и конниками корпуса, спасибо им, свалились как снег на голову, и очень 
кстати, рубятся... От клинков аж свист идет... 

- По твоему докладу получается, вроде все нормально, - проговорил Толбухин. - А 
фронт рассечен надвое: вот-вот будут захвачены переправы, и войска, а вместе с 
ними и мы, грешные, будем опрокинуты в воды Дуная и будем кунаться. 

Это простецкое слово Шмелеву понравилось, и он ответил столь же просто: 

- Окунуться бы не мешало... Так накалены обстановкой... 

- Вот я про то и говорю, - загудел басовито Федор Иванович. - Значит, держишь, 
отбиваешься. А если за Дунай придется? 

- Я вас не понял. 

- За Дунай, говорю, перекочевать? 

- Не понял вас, товарищ командующий. 

- Глухой, что ли? - в сердцах проговорил Толбухин. - Подожмут немцы, столкнут, 
и придется эвакуироваться за Дунай, как наши вон тылы... Понял? 

- Теперь понял, - ответил Шмелев. - Но я и все мои войска за Дунай не хотим... 
Это что же, лишние хлопоты наживать: уходить за