военным, стучатся. На днях приходит один, согнувшийся и 
костлявый, как сучок, весь в рванье, стучит себя в грудь и не просит, а 
требует: "Освободите нас целиком... Гоните этого Эстерхази, все имения его 
отберем и поделим... Зерно, зерно и солнце!.." он то рукою тычет в землю, то 
показывает на солнце, мол, сеять уже пора готовиться. А знаешь, сколько у этого 
владыки Эстергази земли? Сто тридцать тысяч гектаров. И это в стране трех 
миллионов нищих, как называют Венгрию. 

- Успел и я побывать кое-где, нагляделся... Имеют лошадок, коров, виноградники, 
даже погреба с бочками вина собственного изготовления, сказал Толбухин. 

- Федя, это тебя адъютанты попутали. Возят на постой и на огляд к состоятельным 
мадьярам, - рассмеялся Родион Яковлевич и посочувствовал: Ясно, берегут 
здоровье своего командующего. А ты сам сунься к крестьянам, без привоза... 

Толбухин на колкое замечание не ответил, лишь подумал: "Здоровье всему голова. 
А его-то и нет". А Малиновский, желая сообщить что-то важное, продолжал свое: 

- С ними, венграми, приходится и нам, военным, нередко играть в дипломатию. 
Как-то попросился ко мне один министр, - говорил, все более оживляясь, 
Малиновский, - этот министр из нового венгерского правительства, которое 
недавно создано в Дебрецене. Ну, потолковали мы о делах. Между прочим, подает 
мне министр проект декрета "О ликвидации системы крупного землевладения и 
наделении землей земледельческого народа", так и сказано: земледельческого... 
Запомнил? Просит, значит, чтобы я дополнения внес, коррективы свои. Нет, говорю,
 мое дело командовать, а это ваше внутреннее дело. Тогда зовет он часок 
посидеть с ними, рабочими депутатами. Ну, это можно, говорю... Встретились в 
отеле, на столе - брынза, перцы фаршированные, свежие, салаты зеленые, вина 
выдержанные... И откуда только все это взялось! Этот министр наполняет мне и 
себе полные стаканы и держит тост: "Вот, - говорит, - эгерское вино красного 
цвета является символом будущего нашей Венгрии..." 

- Хороший тост, как говорят, со смыслом, - поддержал Толбухин. Тогда, в 
семнадцатом, на улицах и площадях Венгрии развевались красные знамена. Задушили 
советскую власть, а так бы... - Толбухин не кончил, размышляя о чем-то своем. 

- Пора теперь додумать операцию... - переменил разговор Малиновский и велел 
офицеру из оперативного отдела повесить на стену карту. 

Часа два думали, как ворваться в Будапешт, как сохранить музеи, театры и вот 
эти мосты, если завяжутся уличные схватки. 

Чудовищной силы взрыв потряс комнату. Указка в руке Малиновского скользнула по 
карте и сползла острием вниз. Пахнуло накатившейся издалека воздушной волной. 
Задребезжали стекла. Следом ухнуло еще раз, потом танцующий грохот взрывов 
перекинулся дальше. Пушки стреляют? Да нет же, пушки так утробно не стреляют. 
Что бы это значило? 

Малиновский послал офицера оперативного отдела узнать, что там стряслось. Ждали 
возвращения долго. Наконец офицер прибежал и угрюмо доложил: 

- Мост Маргит подорван... 

Оба командующих недоуменно переглянулись. Не хмуростью и печалью, скользнувшими 
во взглядах, как это случается в момент трагического известия, а негодованием, 
враз осевшим внутри, встретили это сообщение командующие. Какое-то время 
Толбухин молчал, беззвучно шевеля губами, а Малиновский опустил голову, как 
перед покойником. Ни в тот день, ни позже, в военную пору, так и не узнали 
толком, как взорвали мосты и кто в этом повинен... 

Тайное стало явным много лет спустя... Немецкий командующий генерал Фриснер, 
уцелевший в войну, скорее, по причине, весьма счастливой для него, - был изгнан 
с поста за провал Будапештской кампании - напишет мемуары. Как на духу, 
покается Фриснер перед историей, что да, конечно, все мосты через Дунай были 
"на самый крайний случай" подготовлены немецким командованием к разрушению, и 
один из них, с отходящей ветвью на остров Маргит, приводивший его, генерала 
Фриснера, в восхищение своим "элегантным видом", перестал существовать... Было 
это 4 ноября, когда "русские пытались прорвать наше кольцо обороны вокруг 
восточной части Будапешта". Но лично он, генерал, не взрывал и не приказывал в 
тот день взрывать, нет, нет, упаси бог. Он, генерал Фриснер, оставлял за собой 
право отдать распоряжение об уничтожении мостов, а взорвал кто-то другой. Кто 
же именно? Конечно, это сделал начальник инженерной службы армии. Ведь русские 
прорываются... В глазах инженера двоится, сердце колотится, а надо лично самому 
проверить, уложены ли заряды и сработает ли адская машина. Он лезет под фермы, 
цепляется окоченевш