ми руками за холодную сталь; близко ухают взрывы, екает 
сердце... "Поскольку шум боя в восточной части города усилился, он приказал на 
всякий случай вставить зажигательные трубки в подрывной заряд, - мямлит в 
мемуарах Фриснер и вещает так, чтобы слезу прошибло: - Мост Маргит взлетел на 
воздух... Это произошло в начале второй половины дня при оживленном 
транспортном сообщении. Все, что находилось на мосту, рухнуло в воды Дуная, в 
том числе и немецкие саперы..." 

Нет, он, бывший командующий Фриснер, не виноват. Его не троньте суду не 
подлежит. Ведь он же лично своей рукой не подрывал заряд, а только приказывал 
минировать. Не вовремя взорвали? Конечно, с перепугу. Но при чем же он тут? У 
генерала Фриснера для суда - морального и какого угодно вся документация 
приготовлена. Попробуйте судить заочно или даже... посмертно! Ведь он тогда 
комиссию создал, и оная комиссия зафиксировала это в акте, иначе говоря, сняла 
тяжкий грех с души Фриснера. 

Он дает показания в мемуарах: "Комиссия охарактеризовала это происшествие как 
"несчастный случай на производстве", причиной которого считался дефектный 
газопровод, проходящий под мостом... Очевидно, газ, выходящий из трубопровода, 
воспламенился от огня (спичка, горящая папироса), что привело к взрыву 
капсюля-детонатора подрывного заряда". 

Не правда ли: шито-крыто, и концы в воду. 

Рушились мосты. Рушился Будапешт. Рушилась сама жизнь, захлестнутая пожаром 
войны. 

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ 

В двадцатых числах января поздним вечером Кострова подняли с постели, вызвали 
срочно в штаб, и вместе с товарищами по службе он экстренно выехал на передовые 
позиции. Смысл этой командировки выразил уже в пути начальник отделения 
подполковник Смоляков, он сказал без тени улыбки: 

- Будьте готовы своим присутствием латать дыры. 

Капитан из разведки, вертлявый острослов, постарался уточнить: 

- Вы хотите сказать, своими телами закрывать бреши? 

- Хотя бы и телами. 

- Не цените нас, штабистов... Пожалейте вон его... Жена ведь молодая, - кивнул 
капитан в сторону Кострова. 

Костров не смог сразу парировать реплику, да и стоило ли? 

В дороге шутили, а на душе у каждого скребли кошки. 

Будапешт, вернее, незанятая его часть - Буда, слывшая во все времена истории 
города аристократической, населенной венгерской буржуазией, с особняками и 
виллами, лепящимися на лесистых холмах, с королевским дворцом - эта Буда 
оказалась непосильным для одного удара орешком. Война тут застряла, похоже, не 
на один месяц; больше того, окруженный гарнизон Будапешта еще держится именно в 
этой, второй половине города. 

Из каждого дома стреляли неприятельские солдаты, каждую улицу перекрыли 
баррикадами, вдобавок и холмы, и стоявшие на возвышении за каменными оградами 
толстостенные особняки превратили в очаги сопротивления - попробуй-ка сунься! 
Да и разумно поступало наше командование, отрешившись от жертвенного штурма 
города; пусть отсиживаются немцы и салашисты взаперти, скулят от холода и 
голода - перегодим, возьмем измором... 

Но и войска Толбухина, занявшие внешний, обводный фронт окружения по рубежам 
между озерами Веленце - Балатон, оставались уязвимыми, подставив фланги и фронт 
возможным ударам, которые и были нанесены в январе. Предпринимая свой третий 
контрудар с целью деблокады, немецкие войска пытались танками прорваться к 
переправам Дунапентеле, чтобы рассечь 3-й Украинский фронт надвое, затем 
двинуться на Будапешт и снять осаду. 

Главный удар пришелся на 4-ю гвардейскую армию генерала Захарова. Передовые 
позиции были смяты. Фронт прорван. Наши войска начали отходить. Удар навис и 
над армией Шмелева. 

Часа через два попавший на позицию батареи майор Костров увидел тягостную 
картину. Пушки стояли на притрушенном снегом пригорке, обращенные в сторону 
противника. Возле орудий валялись стреляные гильзы, некоторые еще дымились и 
пахли кисловатым горелым порохом. Орудия размещались скученно, поблизости друг 
от друга, и работавшие возле них артиллеристы были без шинелей, в одних 
гимнастерках с засученными рукавами, а некоторые и совсем в одних только 
нательных и запачканных грязью и сажей рубашках. 

Русоволосый, худенький старший лейтенант с оторванным погоном болезненно 
корчился, касаясь головой земли. Будто он грыз эту промерзлую землю, расставив 
руки и сжимая тоже мерзлые