ал пощечины, загодя мысленно подставляя ей покорное и виноватое 
лицо, ждал, как она, взъярившись, укажет ему на дверь, вытолкает за порог, 
обескураженного и посрамленного, но ни того, ни другого она не сделала. 

Наталья встала, взяла чайник, ушла на кухню, будто нарочно оставив Романа 
Семеновича наедине со своей несуразной просьбой. Оставшись один, он подумал, 
что так нельзя было говорить, бестактно, грубо, и бичевал себя. 

Наталья вернулась с чайником - молчаливая, озабоченная и как будто осунувшаяся 
за эти минуты. Налила чай, и Роман Семенович заставил себя пить, обжигаясь, и 
затем молча встал, прошел к вешалке. Он ждал вослед чего угодно, любого 
посрамления, даже удара, только не этого мягкого голоса, каким едва выговорила 
Наталья: 

- Оставайтесь уж... Поздно... Куда идти в чужом городе... 

Минуту-другую комнатой владела тишина. И оробелый, и торжествующий покой. 
Только слышалось, как тикает будильник на подоконнике. 

Наталья постелила ему на диване, сама же разобрала свою постель, погасила свет, 
разделась и легла. Какое-то время они переговаривались, затем умолкли. Наталья 
слышала, как ворочался Роман Семенович... Скрипнул диван, шуршащие шаги 
насторожили Наталью. Сердце едва не зашлось. Чуть приподнявшись, Наталья 
всматривалась в темноту. И почудилось: вот она, молодая, красивая, статная, а 
рядом - надвигается на нее... Вот она уже совсем отчетливо видит жадные глаза, 
иссеченное моршинами лицо, и эта бородка клинышком, и загребастые руки. Все 
ближе что-то костлявое, скелетно высохшее, жуткое... 

Вопль всколыхнул тишину комнаты: 

- Нет, не-е-ет!.. 

Угнетаемый давящим ощущением стыда и унижения, Роман Семенович лихорадочно 
натянул на себя одежду и покинул дом. 

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ 

Летели короны. Падали насиженные, унаследованные троны. Короли коронованные и 
некоронованные - становились вдруг верткими лакеями, принимали обличье 
смиренных агнцев, напяливали на себя ветхое рядно ("А что, сносно, и даже очень 
прилично!"), терпеливо переносили присутствие иностранной жестокой армии, 
переодевались в мундиры рейховских вояк, опостылевших и осточертевших вконец 
вместе со своим бешеным фюрером. В таком виде, пока можно, без сожаления 
покидали дворцы, отрекались от всех и вся - и удирали за границу. Скорее, 
скорее, подай только бог убежище где-нибудь в фалангистской Испании или в 
Португалии - бомбой никому не достать! - где можно без лишних проволочек 
задешево купить фиктивный паспорт, сменить маску, подправить скальпелем лицо, 
сбрить, наконец, усы, бороду, чтобы спокойнее докоротать оставшийся недолгий 
житейский век. 

Все это - в тягости мыслей, в муках грез. 

А пока... Пока еще не прижгло, не взяло за горло; еще можно день-другой 
посидеть на троне, в династическом позолоченном кресле с высоченной - выше 
головы! - спинкой. Нет, важничать в кресле некогда. И отдыхать недосуг - 
распирают голову тяжелые раздумья. По ночам не смыкаются набрякшие веки королей 
и регентов - не спится даже в бархатных покоях под бархатными перинами. 
Мерещутся им, лезут во все глаза те же призраки - русские - и они встают, 
норовят слушать, опасаясь, однако, близко подойти к окну, благо есть слуховые 
окна, которые ночами напролет держатся открытыми. 

"Уж скорей бы конец этой трагедии!" - тяжестью давит на мозг усталая мысль. 

Поутру и вечерами идут заседания, которые громко именуются