ожно. 

С того времени, когда Роман Семенович увидел ее, Наталья жила в нем. И он, если 
бы откровенно мог сознаться кому-то в этом, наговорил бы массу восторженных 
слов о ней, потому что ходил, не чувствуя ног, будто летал на крыльях, и все в 
нем пело, играло. Все вокруг казалось радужно-милым. И если раньше страдания 
людей, их искаженные лица, их душераздирающие крики, запекшаяся кровь на 
повязках действовали на него угнетающе, расшатывали и без того подорванные 
нервы, то теперь, приходя в госпиталь, он переносил все это гораздо проще. 

Роман Семенович брался за каждую операцию с такой же готовностью облегчить 
страдания бойцов. Но он - улыбался... Раненые, глядя на улыбающееся лицо 
хирурга, приободрялись. Ведь настроение передавалось и им, подопечным его. И 
эту радость, душевный подъем незримо, даже на расстоянии давала ему только она, 
Наталья. Теперь же, когда они сидели рядом, Роман Семенович настолько 
волновался, что порой становился рассеянным. 

- Чай остывает, пейте. Варенье вот... - проговорила Наталья, чем вывела его из 
состояния радостной задумчивости, и положила ему на блюдечко варенье с 
янтарными дольками инжира. 

Ему ничего иного не оставалось, как взять ложечку, помешать в чашке, 
попробовать варенье. 

- Приятно. Очень приятно! - машинально похвалил Роман Семенович и опять 
размечтался. Близость Натальи, от которой он был без ума, мешала ему и думать и 
говорить связно. 

- Но возможно ли такое? - сорвалось с его уст, сорвалось непроизвольно, сам 
того не хотел сказать Роман Семенович. 

- Что возможно? Вы, Роман Семенович, что-то недоговариваете? Наталья посмотрела 
на него пристально. 

- Так себе... Между прочим... 

- Ну, вот и прячете. А я люблю все начистоту. Прямо... 

Он хотел сознаться, открыться в своих чувствах, но чей-то чужой голос шептал 
ему другое, запрещал делать этот опрометчивый шаг, и все в нем будто немело - и 
лицо, и ноги, и руки. 

- Роман Семенович, вы что-то хотите сказать и не решаетесь, ну признайтесь? 

- В чем именно... требует признаний? - невпопад спросил он и, чувствуя 
ненужность этих слов, добавил: - Моя душа тоже перед вами нараспашку... 

- Тогда скажите, ваша вторая половина где проживает? - щурясь и жеманно 
передернув плечами, спросила Наталья. - Простите, это к слову. 

Хирург был внутренне рад этому вопросу, хотя и не подал вида. Он полагал, что 
своим вопросом, который рано или поздно должен был последовать, Наталья 
подходила к тому главному, что еще удерживало ее дать свое согласие, но коль он 
одинок, то и трудное в таком случае объяснение отпадало само собой. 

- Хвост за мной не тянется, - отшутился Роман Семенович и серьезно добавил: - 
Была жена... Давно забытая... 

Он глядел на Наталью а надеялся, ждал, что этим в ней вызовет - нет, не 
сочувствие, а утешение, что это принесет чувство облегчения для обоих и, быть 
может, радость. Между тем Наталья не выразила ни сочувствия, ни радости и 
восприняла это буднично-просто, с каким-то даже безразличием. 

- Который час? - спросила она. 

Вопрос для Романа Семеновича прозвучал неуместно. Порываясь сказать что-то 
очень важное, он машинально поглядел на часы. 

- Как ты, Наталья-свет, все-таки намерена жизнь свою ладить... после войны-то? 
- поинтересовался он и покраснел до корней волос, потупился, прикоснулся губами 
к чашке, начал дуть на нее, словно бы чай был горячий. 

- Не знаю, не знаю, Роман Семенович, - проговорила Наталья и тут же о своем: - 
Сколько времени? Поздно небось уже? 

Он вновь посмотрел на часы, морщась: 

- Ну и засиделись! Второй час ночи... - Повременил и наконец выдавил из себя 
пресекающимся голосом: - Можно... я... у тебя... останусь? 

В этот миг он ж