жала взгляд на скале, откуда 
стреляла с русским друже. Глянцевито-темные, покрытые замшелым пересохшим мохом 
и лишайником камни были иссечены пулями и осколками, покрыты серыми пятнами 
сплющенного свинца. Узловатые, местами перебитые ветви чудом росшего на скале 
кустарника тихо подергивались на ветру. 

- Ой как вы-со-о-ко! - все еще глядя на скалу, подивилась Милица. 

Майор Костров подошел к ней, чтобы пожать руку. Милица, не смущаясь, только 
рдяно вспыхнув лицом, обняла его и поцеловала в щеку. Потом она прижала к груди 
висевший автомат и с той же настойчивостью, как и перед боем, сказала: 

- Дайте мне оружие! Вот это... 

- Что ж, пусть у вас остается. Вы доказали, что можете стрелять из него, - 
ответил майор. 

Часом позже Костров уезжал. Оставшиеся на горе ее защитники махали им вслед 
руками. Особенно бурно прощалась Милица. Она не раз подкинула кверху свою 
пилотку, но казалось, ей и этого было мало - дала очередь из автомата в воздух. 


- Отчаянная дивчина, - сказал Костров. 

- Ничего себе. Больно крепко тебя прижимала, а так все нормально, весело 
рассмеялась Верочка. 

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ 

Все чаще Роман Семенович и Наталья находили утешение в вечерних прогулках или 
за чашкой кофе. Случалось, минута в минуту встречались по дороге в госпиталь и 
шли вместе, рука об руку. Когда же поутру раздевались в ординаторской, 
работавшая там хроменькая женщина, как многие пожилые женщины, блюдя 
нравственность молодых, порывалась как-то повлиять на Наталью. А вчера не 
вытерпела, возьми да и брякни вслед им: 

- Не пойму нынешние нравы. Он, поди, уродился в прошлом веку, хроменькая так и 
сказала, сделав ударение на слове "веку", - а она еще совсем молодуха. 
Перебесились! 

Было не понять, то ли порицала она, то ли просто сорвалось с губ... А Наталью 
это ущемило. Больно ущемило. Внутри у нее будто что-то перевернулось. 

День был для нее испорченным, каким-то потерянным. Наталья мучилась. Может, 
хроменькая женщина вовсе и не желала причинить ей душевную боль. Но это 
заставило по натуре чувствительную и впечатлительную Наталью всерьез задуматься.
 

Той гармонии отношений, что влечет друг к другу и называется нравственной и 
физической близостью, между Романом Семеновичем и Натальей не могло быть: 
слишком большая разница в возрасте. И если сколько-то лет эта разница не будет 
столь ощутима, то позже, год за годом, возрастное различие даст о себе знать 
резко, и Наталья понимала это. Она знала, и как медик, и по книгам, что бывает 
в таких семьях, когда муж старше жены на много лет или, наоборот, намного 
моложе ее. Разлад физический ведет к разладу духовному. Но именно в единстве 
духовном и физическом она видела семейное счастье и сейчас, думая об этом, 
невольно вспомнила Кострова, вероятно, жизнь их сложилась бы нормально, не 
измени Наталья ему, но искать вчерашний день глупо, и она лишь втайне ругала 
себя за прошлую вольность. 

Хирург увидел сегодня Наталью расстроенной. 

- Что это с тобой? Похоже, тебя кто-то опечалил? - сбеспокоенно спросил Роман 
Семенович. 

- Так себе. Переживания одни, - уклончиво ответила Наталья. 

- А все-таки? 

- От того, что я скажу, легче не будет. 

- Так ли? - выжидающе приподнял брови хирург. - Боль, если ее загоняют вглубь, 
рано или поздно дает о себе знать. 

- Согласна, - кивнула Наталья. 

- Ну и о чем же ты подумала, какую болячку пытаешься загонять вглубь? - Он 
убежденно настаивал, вопрошающие глаза его становились требовательными, и 
Наталье казалось, что молчать больше нельзя, но и говорить напрямую, о чем 
думала, что переживала последнее время, когда убедилась, что хирург к ней 
неравнодушен и намерен просить ее руки, не хотела и не могла. "Зачем обижать? 
Зачем? Ведь он мне жизнь спас..." подумала она сейчас. Ей все еще казалось, что 
завязывающиеся отношения временные, что это всего-навсего увлечение: вс