мат, и она теперь стреляла, не переставая, пока немцы не стали 
отползать обратно. 

Пошел дождь со снегом. Нависшая над горами туча, которую раньше сгоряча никто 
не приметил, хлынула стеклянно-прозрачными в лучах заходящего солнца крупными 
каплями. Милица запрокинула голову, ловя языком мокрые снежинки. Заметив, как 
она утоляет жажду, Алексей Костров тоже захотел глотнуть влаги, першило в 
пересохшем горле, но надо было стрелять по уползающим фашистам. 

С сумерками бой постепенно унялся. Лишь косо взмывающие и шипящие ракеты давали 
мертвенное свечение, и от этого мигающего света становилось жутко в темноте гор.
 

Были выставлены посты охранения. 

Алексей Костров и Верочка умащивались отдыхать под скалою, свисающей козырьками 
плит. 

- Не рухнет? - усомнилась Верочка. 

- Не-е, плиты толстые, и скала небось века стоит, - ответил Костров. 

Неслышными шагами приблизилась Милица, остановилась сиротливо и одиноко чуть 
поодаль. Алексей, а вслед за ним и Верочка поглядели на нее обоим жалко стало. 

- Приглашай уж, - кивнула Верочка. 

- Девушка... югославка... Как тебя... Милица, - вспомнив наконец ее имя, позвал 
Костров. 

Она охотно подошла. 

- Садитесь. Садитесь с нами, - предложила Верочка, уступая ей место на 
расстеленной плащ-палатке. - Будем ужинать. 

- Что такое ужинать? - спросила Милица, непонятливо разведя руками. 

- Простое дело. Хлеб... Колбасу, консервы будем есть. 

- А-а, - протянула Милица и обрадованно добавила: - У меня есть ракия. Знаешь, 
что такое? Голова - бух-бух!.. - говорила она, роясь в своем рюкзаке из козьей 
шкуры. Достала оттуда глиняную баклажку, откупорила, дала понюхать сначала 
Кострову, потом Верочке. В нос шибануло запахом сливовой водки. 

- Может, нельзя нам, Алексей, - усомнилась Верочка. - Неизвестно, как себя 
поведет враг. 

- Ничего, помаленьку можно. А враг, он что ж, деваться ему некуда. Закупорен, 
как в бутылке. 

При свете карманного немецкого фонаря-жужжалки они отхлебнули прямо из горлышка,
 закусили тушеной свининой и солоноватыми сардинками. Кипяток в алюминиевом 
котелке Алексей принес с кухни, где предлагали ему и горячих щей, каши 
гречневой. Пили чай из одной кружки по очереди, с колотым сахаром и пахнущими 
жженым сухарями. 

Спать укладывались на одной плащ-палатке, положив под голову кто что мог - 
рюкзак, вещмешок и даже каменья, прикрыв их пучками травы. Алексей лег первым 
навзничь. Верочка указала рукой, чтобы Милица располагалась рядом с нею, но та 
помешкала и прилегла рядом с русским майором. В ночи Верочка, когда нащупала 
руку Милицы, покоящуюся слева на боку Алексея, превозмогла ревность. "Пусть, 
это всего лишь чувство благодарности", подумала Верочка и прижалась к своему 
Алешке, почувствовала тепло его тела и снова заснула. А Милица гладила руку, 
зная, между прочим, что рука эта неживая, резиновая. И шептала, молила бога, 
чтобы судьба помиловала друже майора. 

В холодное предрассветье они были разбужены тяжелым ревом танковых моторов и 
накатистым звоном пластающихся гусениц. Вскочив на ноги, Костров глянул на 
поворот дороги, ведущей на Белград, откуда доносился гул танков. Еще не видя их,
 обрадованно крикнул: 

- Братцы, наши! Танки наши! Шмелев послал. 

Милица в мгновение вскарабкалась на скалу и тоже кричала: 

- Войники! Тенки наши! Тенки! 

И когда гремящая колонна стала утюжить подступы к горе, стрелять из пушек и 
пулеметов, фашисты пришли в ужас. Одни суматошно разбегались по кустарникам, 
уползали в горы, другие бросали оружие и поднимали руки, шли в плен... 

Когда бой утих, Милица слезла со скалы. Она оббила с одежды комья глины, потом 
сняла башмак и, прыгая на одной ноге, вытрусила песок. Так сделала и с другим 
башмаком. Приведя себя в порядок, Милица ловко перепрыгнула через сточную 
канаву, вышла на дорогу. Запрокинув голову, заде