Меня провели к нему прямо в личную резиденцию. Сводка уже прошла, боевое 
донесение было готово… Сняв китель, генерал пил чай. Он наполнил из 
термоса стакан. Чай был хорош, в особенности с устатку да еще глубокой ночью… Я 
вопросительно смотрел на него, желая понять, зачем все-таки меня позвали. Он 
неторопливо снял большое круглое пенсне, протер стекла и наконец строго сказал:

– Мне доложили, что вы передали девушкам-переводчицам ленты телеграфных 
переговоров, которые вы взяли в подземелье Цоссена.

– Так точно. Я думал…

– Не знаю уж, что вы там думали, но, очень мягко говоря, вы совершили грубейшую 
ошибку.

– Но я не знал…

– А знаете ли вы, что было на этих лентах? Не знаете? Так вот, полюбуйтесь. – И 
лишь теперь, водрузив пенсне на место, он улыбнулся.

У меня в руках оказались листки переводов последних переговоров узла связи 
гитлеровского верховного командования сухопутными вооруженными силами с 
военачальниками, находившимися на юге Германии и в странах, еще оккупированных 
фашистскими войсками. На одном конце провода были встревоженные ходом событий 
гитлеровские военные сатрапы, а на другом – четыре пьяных солдата-телеграфиста, 
заживо похороненных в бункере узла связи и мысленно уже простившихся с жизнью.

Вот отрывки из этих разговоров, в которых по причинам, легко понятным, я 
заменяю наиболее выразительные слова многоточиями.

Эдельвейс. Вручите немедленно генералу Кребсу. Отсутствием информации вынужден 
ориентироваться обстановке радиопередачам англичан. Сообщите обстановку. 
Сообщите дальнейшие действия. Подписано А-15.

Ответ. Вызвать кого-либо невозможно. Погребены в могиле. Передачу прекращаю.

Эдельвейс. Что за глупые шутки? Кто у провода? Немедленно позвать старшего 
офицера А-15.

Ответ. Офицер насалил пятки. Все насалили пятки. Замолчи, надоел.

Эдельвейс. Какая пьяная скотина у провода? Немедленно позвать дежурного офицера.


Ответ. Поцелуй в… свою бабушку, идиот.

Эдельвейс. У аппарата У-16. Весьма срочно.

Ответ. Не торопитесь в петлю.

Эдельвейс. Не понял, повторите.

Ответ. Вонючий идиот. Все драпанули. По нас ходят Иваны. К тебе еще не пришли?

Эдельвейс. Снова настаиваю связи с Кребсом. Сообщите обстановку в Берлине.

Ответ. В Берлине идет мелкий дождик. Отстань.

Эдельвейс. Кто со мной говорит? Назовите фамилию, звание.

Ответ. Подавись… Надоел. Все удрали. Танки Иванов над головой. Грязная свинья.

И так лента за лентой, густо уснащенные сочнейшими ругательствами. Да, признаю, 
сплоховал, не мог этого предвидеть. Легко представляю себе, каково-то было 
лейтенантам в юбках переводить эти ленты последних переговоров с Цоссеном.

– …Ну, батенька, понимаете теперь, чем вы угостили милых переводчиц, – смеялся 
генерал. – Они вам этого никогда не простят. Лучше им и на глаза не 
показывайтесь. – А потом посерьезнел: – Вряд ли вам этот трофей понадобится, но 
вообще-то эти ленты – действительно интересный материал. Все-таки кусочек 
истории».


Все эти дни для генерала Петрова были не только радостными, но и очень 
напряженными.

В то время как танковые армии уже подходили к окраинам Берлина, на флангах 
прорыва дела обстояли не очень-то благополучно. 20 апреля немцам в результате 
контратак удалось остановить продвижение 52-й армии и потеснить на север части 
2-й армии Войска Польского. Котбусская группировка гитлеровцев тоже нависала 
над основанием коридора, в который ушли наши танковые армии. Вот тут и возникла