И вот еще одна запись – разговор о происшедшем с Л. З. Мехлисом:



«29 марта 1945 года.

Мехлис повернулся ко мне и спросил:

– Вы знаете, что у нас новый командующий фронтом?

– Знаю, – сказал я.

– Вы были у Ивана Ефимовича?

– Был, – сказал я. – Позавчера ездил к нему прощаться.

– Что он вам говорил? Ну, откровенно.

– Ничего он мне не говорил, – сказал я. – Говорил о ходе операции и на всякие 
отвлеченные темы. А на основную тему, о которой вы спрашиваете, ничего не 
говорил. А я, само собой разумеется, не спрашивал.

– Н-да, – протянул Мехлис после долгого молчания.

– Я просто ездил к нему проститься и поблагодарить за гостеприимство, – сказал 
я.

– А вы давно его знаете?

– Да. Он, по-моему, очень хороший человек.

– Да, – сказал Мехлис с какой-то особенно сухой нотой в голосе. И мне 
показалось по этой ноте в голосе, что он принуждает себя быть объективным. – Он 
добрый и общительный человек. Он, это безусловно, один из лучших у нас 
специалистов ведения горной войны. Это он знает лучше многих других. Может быть,
 даже лучше всех. Но он болезненный человек. Знаете вы это?

– То есть как – болезненный? – переспросил я.

– Так вот. Бывают болезненные люди, но… – Мехлис на секунду остановился. – Но 
мы об этом с вами поговорим, при других обстоятельствах.

Видимо, он не хотел дальше говорить на эту тему, потому что в машине сидели 
водитель и автоматчик.

В вопросе Мехлиса «что он вам говорил?» я почувствовал желание узнать, какие 
чувства испытывает Петров после своего снятия и не считает ли, что обязан этим 
снятием ему, Мехлису. Так мне, по крайней мере, показалось…

Мы несколько минут ехали в машине молча, потом Мехлис сказал:

– Я накануне только полупростился с Иваном Ефимовичем, а вчера задержался в 
армии, и, когда позвонил ему, он уже уезжал. Так и не удалось проститься. 
Пришлось только по телефону.

Он сказал все это обычным своим сухим тоном: в этом тоне не было ни искреннего 
сожаления, что он не простился с Петровым, ни фальши. Он действительно опоздал 
и поэтому не простился, а опоздал потому, что был занят делами более важными, 
чем это прощание. А если бы он не опоздал, то приехал бы проститься, потому что 
это нужно и правильно было сделать даже в том случае, если человек, с которым 
он прощался, был снят по его докладу».


И дальше у Симонова идет то самое сравнение Мехлиса с нерассуждающей секирой, 
которое я приводил выше.

К. М. Симонов, конечно, совершенно прав, когда говорит, что внешне Иван 
Ефимович был спокоен и не проявлял в связи со случившимся ни растерянности, ни 
нервозности, но совсем нетрудно представить, каково же было его внутреннее 
состояние. Не говоря уж о несправедливости происшедшего, видимо, Петров с 
горечью размышлял и о дальнейшей своей судьбе. Война шла к победному завершению.
 И вот в такие дни полководец, столько усилий положивший для достижения победы, 
остается не у дел. И не только остается не у дел, а вообще не знает, что будет 
с ним дальше, что там, наверху, думают о нем теперь.

Петров, конечно, знал, что все произошло по навету Мехлиса. Об этом 
свидетельствует и его собственный рассказ мне в более поздние годы, и мнение 
других его сослуживцев, знавших все детали этого дела, и еще один коротенький 
документ, с которым меня познакомил генерал армии А. А. Епишев, бывший в 1944