– Хорошо, – сказал он.

В кабинет вошел генерал-лейтенант Кариофилли, командующий артиллерией фронта… 
Понимая, что мне ни к чему задерживаться, я встал и попросил разрешения уйти.

– Всего доброго, – сказал Петров, протягивая мне руку.

Мне хотелось ему сказать разные хорошие слова, но от этого удерживало 
присутствие Кариофилли. И я лишь немного задержал руку Петрова и пробормотал, 
что благодарен ему и надеюсь скоро увидеться.

Когда я вышел, у меня в душе была какая-то пустота. Раз Петров ехал отсюда в 
Москву не спеша, поездом, значит, бродившие у меня до этого мысли, что, может 
быть, его просто назначают на какую-то другую должность, отзывают в Москву для 
другой работы, были самообманом. Его не переводили, а снимали, и он ехал теперь 
в распоряжение Ставки, и неизвестно, долго ли, коротко ли, но будет не при деле,
 а в конце войны это особенно горько.

По внешнему виду Петрова нельзя было заметить, насколько сильно он нервничал и 
переживал случившееся. Во всяком случае, он выглядел человеком, твердо решившим 
держать себя в руках. Даже тот нервный тик после контузии, который подергивал 
его лицо, когда он волновался, сейчас не был заметней, чем обычно…

Выходя из дома, я встретил на пороге Кучеренко, который был спутником Петрова 
везде и всюду с первого года войны. Этот толстый, храбрый, обычно говорливый 
украинец выглядел сейчас ужасно. Он как-то осунулся, почернел. Я почти не узнал 
его в первый момент. У него был не только совсем другой, тихий, глуховатый 
голос, но и другое выражение лица. Наверно, потому, что раньше постоянная 
улыбка была неотъемлемой частью этого лица, а сейчас ее словно вдруг и навсегда 
стерло. Глядя на Кучеренко, я понял не только то, как сильно переживает он, но 
и как сильно переживает случившееся сам Петров…»


За день до этого Симонов записал:



«26 марта 1945 года… Не знаю, не мне судить о масштабах его военных талантов, 
но он, во всяком случае, был хорошим, опытным военным и большой души человеком. 
И этот удар должен был поразить его в самое сердце.

Минутами, когда я наблюдал его здесь, на Четвертом Украинском фронте, мне 
самому казалось, что у него выходит что-то не так, как нужно, и выходит не так 
не оттого, что он не талантлив или не умен, а оттого, что он недостаточно резок,
 жесток и упрям в самом прямом смысле этих слов для того, чтобы действовать в 
соответствии с жесткими обстоятельствами войны.

Мне иногда казалось, что он излишне мягко разговаривает с офицерами в такие 
минуты, когда они этого не заслуживают, слишком мягко и благородно относится к 
ним, взывая только к их рассудку и чувствам, не проявляя жесткой беспощадности 
и требовательности, как это делают другие.

Казалось, что Петров относится к некоторым из подчиненных ему офицеров и 
генералов так, как должен был бы относиться к идеальным офицерам и генералам, 
которые, может быть, воспитаются у нас через десять лет после войны на основе 
всего ее опыта.

А между тем со многими из людей, с которыми он разговаривал, которыми 
командовал… наверное, надо было обращаться, исходя из реального трудного бытия 
четвертого года войны, а не по идеальным нормам отношения к идеальному офицеру…

И быть может, его неудачи – конечно, не все, потому что кто бы и что бы ни 
говорил, а на войне огромную роль играет военное счастье, – но какую-то часть 
его неудач обусловливал характер его отношения к подчиненным. Обусловливал и 
неудачи, и даже меньший темп продвижения войск, чем тот, которого Петров мог бы 
добиться, действуя по-другому…

Однако независимо от того, как сам Петров кончит эту войну, – преуспеет он на 
ней или нет, все равно, когда я буду потом писать роман о войне, туда в 
качестве фигуры командующего фронтом влезет со своими потрохами не кто-то, а 
именно Петров, верней, человек, похожий на него, ибо независимо от его неудач 
именно он мне по-человечески нравится. В нем, как мне кажется, присутствует 
сохранившееся от старого воспитания редкое сочетание какой-то ласковой грубости 
и простоты с вежливостью и чувством такта; и все это при большой прямоте, 
принципиальности, преданности делу, самоотверженности, живущих в нем, как в 
коммунисте, в лучшем смысле этого слова. А плюс ко всему у него какая-то 
немножко мешковатая, спокойная личная храбрость, которая для меня бесконечно 
обаятельна…»