Вечером Москва салютовала 1-му Украинскому фронту за взятие Штерлена и Рыбника. 
В приказе не упоминалась помощь 4-го Украинского, а она была немалая – напомню 
приведенные выше слова маршала Конева о том, как 38-я армия «решительными 
действиями изменила обстановку», создала «угрозу окружения», создала 
«благоприятные предпосылки» для левого, взаимодействующего крыла 1-го 
Украинского в деле овладения Рыбником и форсирования Одера.

Поразительное несовпадение при оценке одних и тех же действий! По словам Конева 
– это победа. По письму Мехлиса и директиве Ставки – «провал наступления».

Что же все-таки было? Не может же Ставка ни за что снять командующего фронтом!

Из всего рассказанного мною про Моравска-Остравскую операцию, из впечатлений К. 
М. Симонова об этих днях с несомненностью вытекает только следующее: были 
крайне тяжелые погодные условия, затрудняющие наступление; Петров, несмотря на 
просьбы подчиненных, не обратился в Ставку с предложением перенести срок начала 
наступления. В этом была не только его вина, но и беда. Поступил он так не по 
своей военной недальновидности, а желая избежать новых осложнений в отношениях 
с Верховным. Как видим, несправедливость всегда пагубна, даже крупные 
военачальники под ее тяжестью в какой-то момент утрачивают свою твердость. Если 
говорить о виновности Петрова в данном случае, то вина и драма его была не в 
боевых делах, а в том малодушии, которому он поддался, избегая разговора со 
Сталиным. Наступление в первые дни развивалось медленно, трудно, но завершилось 
хотя и не блестяще, но вполне успешно – точно такие же обстоятельства и 
результаты, только с большими потерями, складывались и на соседнем 1-м 
Украинском фронте. Главной причиной снятия Петрова были письма и телеграммы 
Мехлиса. Можно предположить, что в них было нечто необъективное, зачеркивающее 
прежние добрые дела Петрова, всячески акцентирующее личную виновность комфронта.


Высказать такое предположение дает основание необычно резкая реакция Верховного.
 Чтобы прийти в такое состояние и забыть все прошлые заслуги Петрова, надо было 
прочесть в письмах Мехлиса что-то очень пачкающее Петрова.

Написав все это, я заколебался: все же Л. З. Мехлис был государственный и 
партийный деятель, можно ли, следует ли о нем так писать? Ну, следует ли, то 
есть справедливо ли это – пусть судят читатели. Напомню при этом, что я не 
оцениваю всю жизнь и деятельность Л. З. Мехлиса, было, конечно, в ней разное – 
и плохое, и хорошее, я же говорю только об одном эпизоде из его биографии, и к 
тому, что он совершил по отношению к Петрову, я ничего не прибавляю и не 
убавляю. Пишу как было.

Теперь я хочу предоставить слово К. М. Симонову (принеся при этом извинения 
читателям за величину цитаты), ибо в его дневниковых записях того времени 
необычайно точно, психологически верно отразилось то, как на приказ о снятии 
Петрова реагировал Л. З. Мехлис и как – сам Иван Ефимович.



«27 марта 1945 года… С утра я… узнал, что Петров еще не уехал. Мне очень 
хотелось повидать Ивана Ефимовича, а вместе с тем казалось, что человеку, 
который еще вчера был здесь командующим фронтом, полным хозяином, могут быть 
неприятны какие бы то ни было попытки выразить ему сочувствие. И все-таки не 
повидать его теперь, после всего случившегося, казалось мне просто невозможным…

Я поехал в Кенты к нашим ребятам-журналистам, у которых стоял телефон. 
Собственно говоря, я не очень представлял себе, как и куда мне звонить. Звонить 
по телефону командующего – боялся налететь на Еременко. В данном случае это 
было бы совсем некстати… В конце концов я дозвонился до адъютанта и уже при его 
помощи связался с самим Петровым.

– Слушаю, – сказал Петров своим обычным ворчливым голосом.

– Здравствуйте, Иван Ефимович, это Симонов говорит.

– А-а, Константин Михайлович, здравствуйте.

Обычно следовали или вопрос: «Ну, где же вы пропадали?», или предложение: 
«Заходите». Сейчас последовала тягостная пауза.

– Иван Ефимович, очень хочу вас повидать, – сказал я.

– Только попозже, – сказал он. – Вы попозже можете?

– Конечно. Я для этого в Кенты приехал. Буду сидеть здесь, ждать.

– Часов в пятнадцать, хорошо?

– Хорошо. Буду ждать.