«Действовавшие вместе с 59-й и 60-й армиями 7-й мехкорпус и 31-й танковый 
корпус, продвинувшись на 10 километров, потеряли: один – четверть, а другой – 
треть своих танков. Причина была – …недостаточная разведка, а в результате – 
недостаточно мощная обработка артиллерией противотанковой обороны противника».


Чем это отличается от событий на фронте у Петрова? Вспомните день, описанный 
Симоновым: артиллерия тоже недостаточно из-за плохой видимости обработала 
передний край. Ну и еще то, что Петров, несмотря на неоднократные просьбы 
Москаленко, не разрешил вводить в нерасчищенный прорыв подвижную группу, 
мехкорпус. Поэтому потерь – и в танках и в людях (а о своих потерях Конев сам 
пишет) – на 4-м Украинском было меньше.

Плохо это или хорошо? Все зависит от результатов: если бы Конев, понеся такие 
потери, прорвал оборону – все было бы оправдано. Но прорыв не состоялся. У 
Петрова тоже прорыв не состоялся, но у него не было и таких потерь.

Дальше маршал Конев пишет, что он усилил 60-ю армию (непосредственный сосед 
Петрова) четырьмя (!) танковыми и механизированными корпусами и двумя 
артиллерийскими дивизиями прорыва.

У Петрова же не только в армиях, во всем фронте не было ни одного танкового 
корпуса и ни одной артиллерийской дивизии прорыва. Был один мехкорпус в армии 
Москаленко, и тот, как известно, 17 марта Ставка забрала.

Дальше Конев пишет:



«К 22 марта погода наконец исправилась, и армии, наступавшей на Ратибор и 
Рыбник, была обеспечена не только артиллерийская, но и мощная авиационная 
поддержка.

Однако немцы дрались упорно… Наши атакующие части продвигались медленно, шаг за 
шагом.

Такие темпы наступления нас никак не устраивали, и я на помощь 60-й армии ввел 
два корпуса 4-й гвардейской танковой (!), Танкисты должны были нанести 
дополнительный удар с севера.

Немцы, в свою очередь, перебросили сюда новые танковые соединения. Мы 
продолжали продвигаться, но по-прежнему крайне медленно. Изо дня в день шли 
упорные бои за овладение небольшими населенными пунктами, узлами дорог, 
высотами и высотками. Войска несли немалые потери. Это, естественно, вызывало 
чувство неудовлетворенности. Операция протекала явно, не в том духе, не в том 
темпе, не на том уровне, на которые мы вправе были рассчитывать, исходя из 
собственного опыта, из своего совсем недавнего боевого прошлого».


Добавлю от себя: и это не вызывало никакого раздражения в Ставке, никого не 
снимали, никого не упрекали, что, имея такое огромное количество средств 
усиления, 60-я армия продвигается так же медленно, как армия ее соседа, 4-го 
Украинского фронта, не имеющая столько танков и артиллерии.

То, что, по рассказу маршала Конева, произошло дальше, совсем плохо согласуется 
с решением Ставки о снятии Петрова, кажется, что он, наоборот, заслужи – вал бы 
очередного благодарственного приказа Верховного и салюта в Москве.



«Но вот 24 марта, – продолжает маршал Конев, – после некоторой паузы, левее нас,
 в полосе 4-го Украинского фронта, возобновила наступление 38-я армия под 
командованием боевого командарма К. С. Москаленко. Своими решительными 
действиями она изменила обстановку на левом фланге 60-й армии. Для противника 
создалась угроза окружения в районе Рыбника и Ратибора. А у нас возникли 
благоприятные предпосылки для штурма этих городов. 60-я армия взяла Рыбник и 
одним корпусом переправилась на левый берег Одера южнее Ратибора».


Это происходило 24 марта, когда Петров был еще командующим фронтом. 26 марта 
его войска завершили прорыв первой линии долговременной оборонительной полосы и 
взяли город Лослау. И вместо победного салюта – приказ о снятии. В тот же день 
в сводке Совинформбюро сообщалось:



«Северо-восточнее города Моравска-Острава войска 4-го Украинского фронта в 
результате наступательных боев заняли города Зорау, Лослау и более сорока 
других населенных пунктов…»