– Поздравляю вас, товарищ, с присвоением звания Героя Советского Союза.

– Служу Советскому Союзу! – машинально ответил я, как и полагалось по уставу.

Михаил Иванович по-отцовски, с сожалением на меня посмотрел. Вид у меня 
действительно был не геройский – похудел я после ранения, побледнел, тощая шея 
торчит из воротника гимнастерки.

– Сколько вам лет? – спросил Калинин.

– Двадцать два, Михаил Иванович.

– И уже Герой! Молодец. Желаю вам дальнейших успехов.

Сел я на место, привинтил мне летчик-сосед звездочку на гимнастерку, все на 
меня смотрят, улыбаются. А я все не могу понять, что это я – Герой! Вышел на 
Красную площадь, опять прохожие оглядываются на меня с доброжелательными 
улыбками. А я все еще не ощущаю, что это именно со мной произошло. Подошел к 
витрине магазина, делаю вид, будто рассматриваю товары, а на самом деле на свое 
отражение гляжу.

Долго стоял, смотрел, все не верилось.




Лечение


Петров ехал в Москву на видавшем виды фронтовом «виллисе» в сопровождении своих 
верных помощников – водителя и той группы обеспечения, которая была с ним 
повсюду. На долгом пути до столицы Петров много думал, стараясь понять, что же 
произошло на этот раз. Каких-то видимых причин для недовольства его действиями 
и работой, по его мнению, не было. Конечно, Петров понимал, что дело не в 
болезни – больным он себя не чувствовал, видимо, что-то произошло в Ставке.

Позднее все прояснилось, стало известно, какое письмо написал Л. З. Мехлис. Но 
в те часы, когда Петров ехал в Москву, он не знал о письме и, естественно, был 
очень огорчен из-за проявленной к нему очередной несправедливости.

Собирая материалы к этой главе, я искал людей, которые бы могли подробно 
рассказать мне о событиях, связанных с освобождением от должности командующего 
2-м Белорусским фронтом, о том, чем занимался Петров в Москве, о чем говорил.

Один из них – водитель того самого «виллиса», на котором ехал Петров в Москву, 
Сергей Константинович Трачевский. Сейчас он живет в Кишиневе. Я сначала 
обменялся с ним несколькими письмами. Он сообщил мне много интересного и 
полезного, но однажды написал, что заболел и находится в больнице. Я уже был 
научен горьким опытом, когда опаздывал на беседу с участниками боев и приезжал 
после того, когда человека не было в живых (уходит наше поколение, уходит, 
ничего не поделаешь!). На этот раз я решил не откладывать встречи и срочно 
вылетел в Кишинев.

Меня встретил сын Сергея Константиновича, инженер-строитель, человек 
высокообразованный, внимательный и очень любящий своего отца. В тот же день он 
повез меня в больницу, где находился Сергей Константинович. Это была новая 
многоэтажная больница. К вечеру в ней было тихо, остался только дежурный 
медперсонал, больные находились в палатах или сидели в холлах у телевизоров.

Мы встретились с Сергеем Константиновичем, познакомились теперь уже очно. Он 
был уже немолод, довольно высокий, с удлиненным лицом, сейчас заметно бледным. 
Мы разместились в небольшом холле и повели разговор об Иване Ефимовиче и 
особенно о всех тех событиях, которые меня интересовали. Но сначала я 
расспросил Трачевского о его жизни. О себе он рассказал коротко, говорил лишь о 
главном:

– До войны, с 1937 года я работал в Совнаркоме Молдавии, был шофером 
Председателя Совета Министров. Когда началась война, у меня была броня. Но 
фронт, как известно, к Кишиневу приблизился очень быстро. Мои товарищи по 
работе стали эвакуироваться. Ну, я был молодой, куда же мне эвакуироваться и 
зачем? Поэтому 7 июля 1941 года добровольно пошел в действующую Красную Армию.

Направили меня по специальности – водителем в штаб Южного фронта. Возил я 
сначала бригадного комиссара, а в 1942 году после расформирования Южного фронта 
часть войск ушла по направлению к Нальчику, а другая, в которой был я, – в 
сторону Кубани, к Новороссийску и Туапсе.

В ходе боев здесь была сформирована Черноморская группа войск, и я оказался в 
этой группе. Вскоре прибыл новый командующий этой группой генерал Петров и 
попросил подобрать ему хорошего водителя. Ему предложили меня. Я, видно,