оторвался. Иду 6 июня по улице Горького, смотрю – пожилая женщина наклеивает на 
щит свежие газеты. Все мы в те дни ждали сообщения Совинформбюро. Вот и я, 
увидев эту женщину, подумал: «Надо посмотреть, какие новости на фронте». 
Подошел. Прочитал. А потом скользнул взглядом по статьям на первой полосе и 
вдруг вижу «Указ…» и мои фамилия, имя, отчество. Я сразу как-то даже не 
отреагировал. Прочитал еще раз. Вдруг женщина, наклеивавшая газеты, видно, 
заметив перемену в моем лице (на голове у меня еще были бинты), спрашивает:

– Тебе плохо, сынок?

Я очнулся, засиял и молвил:

– Очень мне хорошо, мамаша. Дайте я вас поцелую!

– Так за что же, милый?

– А вот вы наклеили, и я узнал, что Герой!

– Правда? Где?

Я показал.

– Ну тогда давай я тебя поцелую. Поздравляю тебя, милый, дай бог тебе здоровья 
и счастья.

Она меня поцеловала, я ее. А прохожие с недоумением смотрели на нас, не понимая,
 по какому поводу молоденький офицер целуется со старушкой, у которой в одной 
руке ведро с клейстером, а в другой сумка с газетами.

В тот же день я едва не попал в комендатуру из-за этого радостного известия. 
Прочитав Указ, пошел я в наградной отдел уточнить, может быть, это и не мне 
присвоено звание, а однофамильцу. Прихожу. Обращаюсь к майору, который сидит за 
перегородкой. Сразу мне этот тыловик не понравился – упитанный, холеный. Может 
быть, он был хорошим человеком, но по моему тогдашнему восприятию глаза у него 
были какие-то нехорошие, подозревающие.

– А почему, – спрашивает, – вы думаете, что это вы?

Действительно. Указ только что опубликован, и вот Герой тут как тут, в этот же 
день, как говорится, явился – не запылился! Но это теперь, спустя много лет, я 
так рассуждаю, а тогда я был молод (двадцать два еще не исполнилось), да и 
нервишки у нашего брата фронтовика поизносились. Мне показался обидным и вопрос 
майора, и особенно его взгляд. Не задумываясь, выпалил:

– Потому, что я не сидел всю войну, где сидите вы…

Майор покраснел и зло одернул меня:

– Не забывайтесь, старший лейтенант, а не то я позвоню в комендатуру и… – он не 
договорил, протянул мне лист бумаги: – Вот заполните анкету. Укажите адрес, где 
сейчас живете. Проверим. Если вы – вызовем.

Ну а через несколько дней пришло приглашение в Кремль. Неправда, будто бы там 
предупреждали, чтоб не жать крепко руку Михаилу Ивановичу Калинину. Никто нас 
об этом не просил. Наверное, это выдумка. Хотя пожать руку целому залу не 
просто, иной на радостях так стиснет, наверное, хрустели старые косточки у 
добрейшего нашего Всесоюзного старосты, как тогда называли Калинина.

Собрались мы в назначенный час в Свердловском зале. Сидим, ждем. Рядом со мной 
летчик, у него несколько орденов на груди. Я его спрашиваю:

– Какой тут порядок, товарищ капитан? Что надо говорить, когда вызовут?

– Не знаю, я все ордена на фронте получал.

И вдруг выходит Калинин, точно такой, как на фотографиях: небольшого роста, 
белая бородка клинышком, очки в металлической оправе. Встретил его секретарь 
Президиума Верховного Совета А. Ф. Горкин, у которого на столах уже разложены 
коробочки с орденами, удостоверения. Хотел я другого соседа спросить, какой же 
все-таки порядок вручения, и вдруг слышу – меня вызывают. Оказывается, вручение 
наград начинается с Героев. Как оказалось, в этот день таких было трое среди 
награжденных, начали с меня.

Вышел я к столу несколько растерянный. Калинин мне подает грамоту Героя, а не 
ней целая горка: коробочка с орденом Ленина, коробочка с Золотой Звездой, 
удостоверение, проездные купоны.

Награды на красном бархате золотом горят. А я, как в счастливом сне, смотрю на 
Калинина и улыбаюсь.