он был ближайшим помощником Ивана Ефимовича. Все это придает большую ценность и 
достоверность тому, что я узнал от него.

Итак, утром 19 мая 1943 года генерал Ласкин прибыл на командный пункт 
Северо-Кавказского фронта, который находился в лесу, неподалеку от станицы 
Крымская. Иван Андреевич почистился с дороги и пошел к командующему, чтобы 
представиться по случаю прибытия и назначения.

– Жду, жду, Иван Андреевич, заходите, – сказал Петров, поднимаясь навстречу и 
протягивая руку.

Иван Ефимович не скрывал, что ему приятно видеть своего соратника по боям за 
Севастополь. Он был рад назначению Ласкина, тому, что им придется теперь 
воевать и работать вместе.

– Наслышан и начитан о том, как вы задали жару гитлеровцам под Сталинградом, 
прекрасная, блестящая победа, поздравляю вас, Иван Андреевич, с этой огромной 
победой! Теперь нам всем полегче будет. Много дивизий вы там расколошматили. 
Говорят, что именно ваша армия Паулюса в плен взяла?

– Не только армия, товарищ командующий, но я сам лично брал в плен этого 
Паулюса.

Иван Ефимович лукаво посмотрел из-за поблескивающих стекол пенсне и улыбаясь 
сказал:

– Ну уж, Иван Андреевич, пленных-то, наверное, брали все-таки солдаты, сержанты 
да офицеры помоложе и помладше вас в звании. Вы все-таки генерал.

Иван Андреевич тоже улыбнулся, но продолжал настаивать:

– Нет, фельдмаршала я брал лично. Не один, конечно, а с сопровождавшими меня 
офицерами и солдатами, но все-таки был при этом и я.

Иван Андреевич улыбаясь сказал мне:

– Конечно, Владимир Васильевич, я своего языка брал не так, как вы, и привез 
его даже на машине. Но все-таки, хотя мне довелось взять только одного языка, 
но зато довольно крупного…

По свидетельству начальника генерального штаба Цейтцлера (а также судя по 
стенограмме совещания в «Волчьем логове» 1 февраля 1943 года), когда пришло 
известие о том, что Паулюс попал в плен, Гитлер устроил настоящую истерику. 
Главной причиной его возмущения было то, что Паулюс не застрелился. Кстати, 
Паулюс на пути от Харькова до Сталинграда получил три звания: генерала танковых 
войск, 1 декабря 1942 года генерал-полковника, а 30 января 1943 года Гитлер 
присвоил ему звание генерал-фельдмаршала. Гитлер полагал, что этим он просто 
обяжет Паулюса застрелиться, ибо генерал-фельдмаршалы не должны сдаваться в 
плен. И вот – на тебе! – на второй день после присвоения такого высокого звания 
свежеиспеченный генерал-фельдмаршал сам сдается в плен. Гитлер кричал:



«Ведь так легко пустить себе пулю в лоб. Каким надо быть трусом, чтобы 
испугаться этого. Ха! Лучше уж дать заживо закопать себя. Тем более он (Паулюс.
 – В. К.) хорошо знал, что, его смерть послужит стимулом для того, чтобы люди 
выстояли в другом котле… Тут можно только сказать: надо было застрелиться, 
поступить так, как раньше поступали полководцы, – броситься на меч, убедившись 
в том, что дело потеряно. Это ведь само собою разумеется».


Гитлер заявил, что в эту войну никто больше не получит звания фельдмаршала. Это 
звание будут получать только после окончания войны.

Однако вернемся к тем дням, когда на Кавказ прибыл Ласкин. Я продолжаю его 
расспрашивать о встрече с Петровым.

– Поскольку я прибыл из-под Курска, – говорит Иван Андреевич, – куда в мае 
сорок третьего года вышла наша Седьмая гвардейская армия, я стал рассказывать 
Петрову, как оформлялась та самая Курская дуга, на которой позднее произошла 
всем нам известная битва. Выслушав меня, Петров сказал: «Ну а теперь возьмемся 
за наш фронт. У вас там Курская дуга, а у нас „Голубая линия“. Она перерезает 
Таманский полуостров от моря и до моря. Видимо, и „Голубым“ назвали этот мощный 
укрепленный рубеж обороны потому, что его фланги упираются в голубые моря – 
Черное и Азовское и на большей его части в систему обороны включены плавни, 
озера и лиманы, тоже все голубые. Слыхали об этой линии?» – «Слышал, но о сути 
ее знаю мало», – ответил я. «Неужели? Она очень мочалит нам мозги». Петров 
пригласил меня к карте, развернутой на столе, стал знакомить с положением дел 
на фронте и с оборонительным рубежом «Голубая линия». «Силы врага, засевшего на 
этом рубеже, как и на всем Таманском полуострове, очень большие, – продолжал