— Пока не знает, но, может быть, сегодня или завтра узнает.

В последующем Вознесенский, Калинин, Поскребышев и некоторые другие руководящие 
работники мне подтвердили, что Сталин действительно не собирался эвакуироваться 
куда-либо из Москвы...

Но решение на эвакуацию Москвы он принял.

15 октября 1941 г.ПОСТАНОВЛЕНИЕ

ГОСУДАРСТВЕННОГО КОМИТЕТА ОБОРОНЫ “Об эвакуации столицы СССР г. Москвы”

Ввиду неблагоприятного положения в районе Можайской оборонительной линии ГКО 
постановил:

1. Поручить т. Молотову заявить иностранным миссиям, чтобы они сегодня же 
эвакуировались в г. Куйбышев (НКПС — т. Каганович обеспечивает своевременную 
подачу составов для миссий, а НКВД — т. Берия организует их охрану).

2. Сегодня же эвакуировать Президиум Верховного Совета, а также правительство 
во главе с заместителем председателя СНК т. Молотовым (т. Сталин эвакуируется 
завтра или позднее, смотря по обстановке).

3. Немедленно эвакуироваться органам Наркомата обороны и Наркомвоенмора в г. 
Куйбышев, а основной группе Генштаба — в г. Арзамас.

4. В случае появления войск противника у ворот Москвы поручить НКВД — т. Берия 
и т. Щербакову произвести взрыв предприятий, складов и учреждений, которые 
нельзя будет эвакуировать, а также все электрооборудование метро (исключая 
водопровод и канализацию).

Председатель Государственного Комитета ОбороныИ. В. Сталин

Вот еще один красноречивый эпизод из тех дней. Мой знакомый Эмзор Акакиевич, 
немолодой житель Сочи, в свое время приближенный к охране Сталина, поведал:

“— Наш родственник, генерал Игнатошвили, один из заместителей начальника охраны 
Власика, спустя много лет после этого происшествия рассказал:

— Когда сложилось критическое положение под Москвой и немцы уже были в Крюкове, 
полным ходом шла эвакуация из Москвы различных учреждений. Однажды, сидя за 
столом, Микоян и Маленков сказали мне: “Пора уезжать в Куйбышев и Сталину. Иди 
скажи ему об этом”. Сами они опасались заводить такой разговор.

Я пришел к Сталину и, чтобы придать доверительность, заговорил по-грузински. 
Причем не сказал ни слова об отъезде.

— Иосиф Виссарионович, какие вещи взять в Куйбышев? Сталин на меня так 
посмотрел — я думал на мне одежда загорится от его взора!

— Ах ты трус проклятый! Как ты смеешь говорить о бегстве, когда армия стоит 
насмерть! Надо тебя расстрелять за такие паникерские разговоры!

Не помня себя, я, как в бреду, вернулся к тем, кто посылал меня к Сталину.

— Ну как? Что он решил?

Я не в состоянии был ответить, огненный взор Сталина еще жег меня. “Расстрел” — 
мелькало в сознании. Сталин не бросал слов на ветер! На глаза попала бутылка 
коньяка, я схватил ее и глотнул из горлышка.

Собеседники не унимались:

— Ну все же, что он решил?

— Он сказал — расстреляет меня за подобные паникерские разговоры. И если это 
случится — то вы подставили меня под расстрел...

Но, слава Богу, обошлось”.

В октябре 1941 года, в один из самых напряженных дней московской обороны, в 
кабинете Сталина раздался телефонный звонок. Сталин, не торопясь, подошел к 
аппарату. При разговоре он никогда не прикладывал трубку к уху, а держал ее на 
расстоянии — громкость была такая, что находившийся здесь генерал Голованов 
слышал все. Он и рассказал позднее этот эпизод.

Звонил корпусной комиссар Степанов, член Военного совета ВВС. Он доложил, что 
находится в Перхушкове, немного западнее Москвы, в штабе Западного фронта.

— Как там у вас дела? — спросил Сталин.