Сегодня есть возможность прокомментировать выступление Сталина словами Жукова. 
Приведу выдержки из высказываний Георгия Константиновича о первых днях войны, 
которые зафиксировал К. Симонов много лет спустя в своих беседах с маршалом. 
Это уникальный материал — прямой рассказ человека, очень близкого к Сталину. 
Каждое слово здесь бесценно, поэтому я привожу длинные цитаты. Тем более что в 
книге Жукова об этом или не сказано или написано несколько иначе.

“— Надо будет, наконец, посмотреть правде в глаза и, не стесняясь, сказать о 
том, как оно было на самом деле. Надо оценить по достоинству немецкую армию, с 
которой нам пришлось столкнуться с первых дней войны. Мы же не перед дурачками 
отступали по тысяче километров, а перед сильнейшей армией мира. Надо ясно 
сказать, что немецкая армия к началу войны была лучше нашей армии, лучше 
подготовлена, выучена, вооружена, психологически более готова к войне, втянута 
в нее. Она имела опыт войны, и притом войны победоносной. Это играет огромную 
роль. Надо также признать, что немецкий генеральный штаб и вообще немецкие 
штабы тогда лучше работали, чем наш Генеральный штаб и вообще наши штабы, 
немецкие командующие в тот период лучше и глубже думали, чем наши командующие. 
Мы учились в ходе войны, и выучились, и стали бить немцев, но это был 
длительный процесс. И начался этот процесс с того, что на стороне немцев было 
преимущество во всех отношениях.

У нас стесняются писать о неустойчивости наших войск в начальном периоде войны. 
А войска бывали неустойчивыми, и не только отступали, но и бежали, и впадали в 
панику. В нежелании признать это сказывается тенденция: дескать, народ не 
виноват, виновато только начальство. В общей форме это верно. В итоге, это 
действительно так. Но, говоря конкретно, в начале войны мы плохо воевали не 
только наверху, но и внизу. Не секрет, что у нас рядом воевали дивизии, из 
которых одна дралась хорошо, стойко, а соседняя с ней — бежала, испытав на себе 
такой же самый удар противника. Были разные командиры, разные дивизии, разные 
меры стойкости.

Обо всем этом следует говорить и писать...” “— Трактовка внезапности, как 
трактуют ее сейчас, да и как трактовал ее в своих выступлениях Сталин, неполна 
и неправильна. Что значит внезапность, когда мы говорим о действиях такого 
масштаба? Это ведь не просто внезапный переход границы, не просто внезапное 
нападение. Внезапность перехода границы сама по себе еще ничего не решала. 
Главная опасность внезапности заключалась не в том, что немцы внезапно перешли 
границу, а в том, что для нас оказалось внезапностью их шестикратное и 
восьмикратное превосходство в силах на решающих направлениях, для нас оказались 
внезапностью и масштабы сосредоточения их войск, и сила их удара. Это и есть то 
главное, что предопределило наши потери первого периода войны. А не только и не 
просто внезапный переход границы”.

“— У нас часто принято говорить, в особенности в связи с предвоенной 
обстановкой и началом войны, о вине и об ответственности Сталина. С одной 
стороны, это верно. Но, с другой стороны, нельзя все сводить к нему одному. Это 
неправильно. Как очевидец и участник событий того времени, должен сказать, что 
со Сталиным делят ответственность и другие люди, в том числе и его ближайшее 
окружение — Молотов, Маленков и Каганович. Не говорю о Берии. Он был личностью, 
готовой выполнить все, что угодно, когда угодно и как угодно. Именно для этой 
цели такие личности и необходимы. Так что вопрос о нем — особый вопрос, и в 
данном случае я говорю о других людях.

Добавлю, что часть ответственности лежит и на Ворошилове, хотя он и был в 1940 
году снят с поста наркома обороны, но до самого начала войны он оставался 
председателем Государственного Комитета обороны. Часть ответственности лежит на 
нас — военных. Лежит она и на целом ряде других людей в партии и государстве. 
Участвуя много раз при обсуждении ряда вопросов у Сталина, в присутствии его 
ближайшего окружения, я имел возможность видеть споры и препирательства, видеть 
упорство, проявляемое в некоторых вопросах, в особенности Молотовым; порой дело 
доходило до того, что Сталин повышал голос и даже выходил из себя, а Молотов, 
улыбаясь вставал из-за стола и оставался при своей точке зрения...

Представить себе дело так, что никто из окружения Сталина никогда не спорил с 
ним по государственным и хозяйственным вопросам, — неверно. Однако в то же 
время большинство окружавших Сталина людей поддерживали его в тех политических 
оценках, которые сложились у него перед войной, и, прежде всего, в его 
уверенности, что если мы не дадим себя спровоцировать, не совершим какого-либо 
ложного шага, то Гитлер не решится разорвать пакт и напасть на нас.

И Маленков, и Каганович в этом вопросе были солидарны со Сталиным; особенно 
активно поддерживал эту точку зрения Молотов.

Единственным из ближайшего окружения Сталина, кто на моей памяти и в моем 
присутствии высказывал иную точку зрения о возможности нападения немцев, был 
Жданов. Он неизменно говорил о немцах очень резко и утверждал, что Гитлеру 
нельзя верить ни в чем.

Сталин переоценил меру занятости Гитлера на Западе, считал, что он там завяз и 
в ближайшее время не сможет воевать против нас. Положив это в основу всех своих