мгновенье может обернуться к спасенью людей и к их гибели. 

Отзвучал перевод на сербскохорватский. Мацанович умолк, Антон Ганц уже собрался 
сойти с помоста. Аппельплац замер в настороженной, пугливой тишине. 

Старостин решительно шагнул вперед и прокричал по-немецки: 

- Никто в штольню не пойдет! Вы хотите там всех похоронить! Мы останемся здесь! 
Ни шагу из лагеря! 

Генрихов, Мамедов, Шаповалов, Архипов, Додонов, Шахназаров и несколько 
итальянцев подались вперед и заслонили собой Старостина. 

Автоматчики уже взяли его на прицел, ожидая команды. 

Свои короткие призывы Старостин выкрикивал без пауз по-русски, по-французски, 
по-итальянски, по-польски, по-испански. 

Сотни людей многоязычными выкриками поддержали Старостина. 

Антон Ганц пытался еще что-то говорить. Мацанович переводил, но оба открывали 
рты совершенно беззвучно. 

Антон Ганц судорожно ощупал кобуру, но сделал вид, что только поправил ее на 
поясе, не решился достать свой "вальтер". 

- Не пойдем! - грозно и негодующе гремело на разных языках. 

Строй в колоннах сломался. 

Тех, кто стоял в первых рядах, подталкивали сзади, и все вместе угрожающе 
подступали к помосту. Расстояние между цепью эсэсовцев и толпой сократилось, и 
стало ясно - сколько бы бунтовщиков не перестреляли сейчас по команде из 
автоматов, эсэсовцы не уцелеют, будут смяты, растоптаны прежде, чем пулеметы с 
вышек рассеют заключенных. Эсэсовцев забросают, забьют деревянными колодками. 
Заключенные разуты, воинственно держат в руках колодки - свое единственное 
оружие. Но это не такое уж безобидное оружие, когда колодок тысячи, а на карту 
поставлена жизнь. 

Этьен испытал мимолетное сожаление: "Были бы товарищи вооружены пиками, вилами, 
баграми, и всяким дрекольем, как те взбунтовавшиеся башкиры... А то весь наш 
арсенал - девять револьверов да несколько гранат..." 

Лишь вожаки интернационального подполья, в том числе Соколов, Старостин и 
Митрофанов, знали, где в этот момент стоят боевые группы: они готовы к ближнему 
бою, к рукопашной, но - в соответствии с планом - лишь там, по пути в штольню. 
Впрочем, в такой обстановке кто-нибудь может и забыть о первоначальном плане... 


Ганц стоял на помосте бледный, с окаменевшим лицом. Видимо, он еще не решил, 
как поступить. Обернулся к группе своих подчиненных и обменялся с ними 
несколькими словами. Старостин не спускал глаз с помощника лагерфюрера Гюнера, 
по кличке "Рыжая пантера". Палач из палачей, а по виду юноша приятной внешности,
 атлетически сложенный. 

"Рыжая пантера" сердито сказал что-то лагерфюреру, но тот жестом выразил 
несогласие, и Старостин был счастлив подсмотреть за напускным спокойствием 
Антона Ганца животный, панический страх - он явно боялся самосуда. Ведь если он 
прикажет открыть огонь - лавина колодок в одну секунду вышибет автоматы из рук 
эсэсовцев. А если завяжется рукопашная, если, чего доброго, она дойдет и до 
самого помоста, - что смогут сделать пулеметчики? Этак очередь скосит и 
лагерфюрера, ежели ему раньше не проломят череп колодками. 

Антон Ганц властно поднял руку, почти как в фашистском приветствии, и, 
перекрывая грозную разноголосицу и возбуждение толпы, пытаясь держаться прежде 
взятого спокойного тона, осторожно выбирая слова и скрывая озлобление, принялся 
убеждать... 

Он отдал приказание, руководствуясь соображениями гуманности. 

Он заботился о безопасности хефтлингов. 

Он пытался избежать лишних жертв. 

Ну, а если господа не хотят прятаться в штольне, - ответственность за все, что 
может произойти, когда бой перекинется на территорию лагеря, ляжет на тех, кто 
выразил несогласие с его распоряжением. 

Сказав это, он разрешил всем разойтись по своим баракам. Разрешение он отдал 
тоном приказа, чтобы показать - он остался хозяином положения. Антон Ганц знал,