что сейчас заключенные охотно послушаются, это и в их интересах. И послушное 
выполнение последнего его распоряжения сгладит впечатление от того, что лагерь 
не подчинился его предыдущему приказу. 

Сошел с помоста Антон Ганц, за ним ретировались его подчиненные. Пятилась 
шеренга автоматчиков от помоста. Эсэсовцы отходили медленно, держа автоматы 
наготове. 

Помост опустел, на нем остался только счастливый Мацанович. Все расходились с 
аппельплаца, радуясь победе. 

Старостин мучительно раздумывал: 

"На самом деле Антон Ганц подчинился всеобщему протесту и сдался? Или он только 
коварно отступил и замышляет расправу, будет вызывать себе подмогу?" 

Но при всех обстоятельствах Старостин был доволен, что вооруженное столкновение 
не началось здесь, на открытом аппельплаце, под дулами пулеметов, направленных 
с вышек. Здесь шансов на конечный успех было все же меньше, чем в рукопашном 
бою, в лесочке возле бараков, как это предусматривал план восстания... 

Он надсадно кашлял. Сорвал себе голос, выкрикивая слова протеста, призывая к 
неповиновению. 

Наконец, удалось унять кашель, но это потребовало таких усилий, что он еще 
больше ослабел: сейчас сбить с ног его можно было и шапкой. 

Старостин медленно побрел к блоку No 15, товарищи бережно вели его под руки. К 
нему подбегали узники из других бараков, благодарили всяк по-своему, трясли 
руки, а экспансивные итальянцы обнимали. Их привел старый знакомый Чеккини, 
крайне изможденный, но все еще красивый, как в первые дни неволи в Маутхаузене. 


Старостину рассказали, что около полудня в барак No 1, в шрайбштубе к Драгомиру 
Барте, вошла группа эсэсовцев. Последовал приказ все документы изъять. Набили 
бумагами мешки, погрузили их на тачку и повезли к крематорию. 

В этот момент в шрайбштубе кроме Барты был еще Серж де Мюссак, младший писарь. 
Барте удалось скрыть от эсэсовцев и спрятать самые важные документы - списки 
погибших, перечень всех транспортов и команд заключенных, которые прибывали в 
Эбензее. Барта улучил момент и засунул эти бумаги под куртку, под рубашку. Не 
успели эсэсовцы довезти мешки до крематория, как документы были перепрятаны 
Мюссаком и двумя югославами Милошем Баичем и Любомиром Зацевичем. Опорожнили 
огнетушитель, туго набили его документами и закопали за бараком. Эсэсовцы в 
спешке сожгли бумаги, так и не узнав, что исчезли самые важные... 

В три часа мимо барака, где лежал Старостин, прошли два эсэсовца, они 
направлялись от пекарни к воротам. Каждый держал руку на кобуре. Старостин 
видел в окно, что ни один лагерник не отдал приветствия и не снял перед ними 
полосатого берета. 

Перед вечером испанцы, которые прибирали в домах у начальства, дали знать: 
Антон Ганц сел в машину со своим догом и уехал. Судя по тому, как он собирался, 
- возвращаться лагерфюрер не намерен. Говорили, будто он пытался вызвать 
подмогу по телефону, но убедился, что командованию не до лагеря. Наоборот, у 
него стали требовать эсэсовцев для обороны какого-то моста. Сюда же прислали 
только жиденький взвод фольксштурма. Эсэсовцы грузятся на машины и покидают 
лагерь. Теперь у пулеметов на караульных вышках торчат пожилые фольксштурмисты. 
Но в лагерь никто из них входить не решается. 

Старостин уже успел отлежаться, когда в барак вбежал старший по бараку No 7 
испанец Антонио: на нем лица не было. 

- Что случилось? 

- Я из пятой штольни. 

- Ну и что же? 

- А то, что при входе стоит паровоз, а к нему тянется шнур, тщательно 
засыпанный щебенкой. 

Поздно вечером подпольному комитету стали известны подробности, их сообщили 
итальянцы. 

По приказу Ганца в штольню No 5 пригнали паровоз и оставили стоять близ выхода, 
якобы из-за неисправности. 

Так вот, паровоз можно назвать одной огромной миной: и холодная топка его, и 
тендер битком набиты взрывчаткой.