Ганц говорил будничным тоном, в его приказании нет ничего, могущего вызвать 
недоверие. Ведь беспрекословное подчинение его приказу в интересах самих 
узников! Ганц повторил свое приказание и показал рукой в сторону штольни. Идти 
в штольню следует, как обычно, по пять человек в ряду, подчиняясь старостам, 
соблюдая орднунг. 

При словах Ганца Старостин непроизвольно повернул голову и глянул в ту сторону 
- штольня близко, но за бараками и за лесом ее черный портал не виден. И не 
доносится сегодня с той стороны подземный гул бурения. 

Затем он внимательно поглядел на караульные вышки с пулеметами, направленными 
на аппельплац. 

Какой приказ дан немецким пулеметчикам на случай, если Ганц не сможет подчинить 
себе надвигающиеся события и лагерь выйдет из его повиновения? 

Пока Мацанович переводил последние слова Ганца на несколько языков, Старостин 
не спускал глаз с лагерфюрера. Никогда не видел его таким возбужденным, хотя 
внешне это почти не проявлялось и о волнении Ганца можно было судить только по 
тому, с каким огромным трудом ему удавалось казаться спокойным. 

Старостин не слышал разноязычного перевода, а вслушивался в тишину, повисшую 
сейчас над толпой заключенных. 

Сколько пришло на аппельплац лагерников, сколько их стояло сейчас на полдороге 
между жизнью и смертью? Девять, десять, одиннадцать тысяч? Но решалась судьба и 
всех тех, кто уже не вставал с нар, кто лежит в лазарете. 

Сейчас Мацанович закончит перевод на сербскохорватский, вот он уже умолк. 

И на аппельплаце воцарилась на какие-то мгновения мимолетная, непрочная тишина. 
Каждое мгновение ощущалось во всем объеме, а стало оно емким, вместительным. 

В далеком прошлом Маневич уже прожил несколько таких секунд, когда ему 
сверхъестественно слышна была поступь самого Времени. И только решительное 
вмешательство помогло склонить чашу весов на его сторону. 

Тогда он говорил по-русски, а его речь переводил на башкирский Миргасым, 
молодой чекист из Бугуруслана... 

132 

Вся деревня собралась за околицей. Башкиры, стоявшие в строю, с недобрым 
удивлением смотрели на комиссара в черной кожанке и незнакомого башкира в 
шинели. Они быстро приближались, и стало видно, что оба безоружны. 

Комиссар успел заметить пулемет на правом фланге отряда. У двоих на шинелях 
тускло блестели офицерские погоны. Не все повстанцы вооружены. Те, кто держал в 
руках винтовки, карабины, - в первом ряду, а за ними - с пиками, вилами, 
баграми и всяким дрекольем. "Уж не от пугачевских ли времен сохранился этот 
арсенал? - успел подумать комиссар. - А к чему багры? Ах, да, ими стаскивают с 
седел во время конной атаки". 

Подходя к деревне, комиссар спросил у своего переводчика Миргасыма, как 
по-башкирски "Здравствуйте, почтенные старики". 

Впереди стояли седобородые башкиры в островерхих шапках. Комиссар подошел к ним,
 снял кожаную фуражку, пригладил волосы и произнес по-башкирски: 

- Иссенмесез, картлар! 

- Нам не о чем разговаривать с большевиком! - раздался злобный выкрик по-русски.
 - Цепляйте его баграми. 

И такая тишина окружила парламентера в кожаной куртке, что он услышал, как 
стучит сердце. 

Сколько таких секунд простоял он недвижимо, на полдороге между жизнью и 
смертью? Вечность! 

Седобородый старик, по-видимому самый старший, даже не обернулся на крик 
офицера, будто не понимал ни слова по-русски, и с достоинством ответил молодому 
человеку в кожанке: 

- Иссенмесез!.. 

Вчера позвонили по селектору со станции Бугуруслан в дорполитотдел 
Самаро-Златоустовекой железной дороги и сообщили о беспорядках в волости. В 
нескольких башкирских деревнях вспыхнуло восстание. Волнение вызвано