к входу в штольню. Узники называют его "лёвенганг" - выход для львов, по 
аналогии с узким зарешеченным тоннелем, по которому дрессированные хищники 
проходят в большую клетку, установленную на цирковой арене. 

Югославский художник Милош Баич сделал план всего лагеря, над ним долго сидели 
Жан Лаффит, Барта, Мацанович, Соколов, Старостин и еще несколько вожаков 
подполья. 

Давать отпор на самом аппельплаце рано: место там открытое и туда направлены 
пулеметы с вышек. 

Давать отпор в проволочных коридорах, ведущих в штольню, - поздно, там силы 
будут разобщены. 

Выгоднее всего оказать эсэсовцам вооруженное сопротивление в те минуты, когда 
заключенных поведут по лесу, поблизости от их бараков - если уж их погонят в 
штольню. Здесь на конвой нападут по сигналу две боевые группы, в их 
распоряжении девять револьверов, гранаты и холодное оружие. 

Но силы слишком неравны, и поэтому нужно сделать все для того, чтобы на аппеле 
не подчиниться лагерфюреру, воспротивиться угону в штольню. 

Ночной визит Антона Ганца в шрайбштубе утвердил Старостина, так же как и Барту, 
в самых худших догадках. Они слишком хорошо помнили слова лагерфюрера, которые 
на днях подслушал Мацанович и передал им: "Ни один из них не выйдет из лагеря 
живым"... 

Этьен вглядывался сейчас в лицо Ганца и тщился угадать: какому насилию он 
решится подвергнуть узников, если его лживое добродушие будет оценено по 
достоинству? 

Ганц попытался использовать то обстоятельство, что узники уже не раз по сигналу 
воздушной тревоги послушно прятались в штольне, когда над лагерем появлялись 
американские самолеты. Но тогда подземные заводы еще работали, ценное 
оборудование было на ходу, тогда немцы не собирались взрывать штольни. Сейчас, 
когда лагерь доживает последние дни, а штольни бездействуют, они могут стать 
удобным кладбищем. 

Старостина окружали преданные советские товарищи. Тесной группой стояли 
Митрофанов, Соколов, Шаповалов, Пивовар, Генрихов, Архипов, Додонов, Бель, 
Мамедов. 

Ганц ждал на помосте, к нему подошел Мацанович, позади тесной кучкой стояли 
офицеры, а за ними в нескольких метрах один от другого полукругом стояли 
эсэсовцы с автоматами. Цепь эсэсовцев, не очень, впрочем, густая, стояла и 
перед помостом. Такую картину можно было наблюдать на аппельплаце очень редко, 
чаще всего, когда устанавливали виселицу и эсэсовцы вызывались для устрашения 
всего лагеря. 

Наконец Антон Ганц заговорил. Он начал словами "Мои господа", никогда прежде 
такое обращение в лагере не звучало. Мацанович перевел эти слова, умело пряча 
радость, - впервые он произнес на аппельплаце "господа"! 

В ту торжественную минуту иные уже перестали чувствовать себя узниками. Сияли 
счастливые глаза, увидевшие первый проблеск свободы. 

А ликование Этьена было безграничным. Два раза фортуна его жестоко обманула - в 
Кастельфранко и в Гаэте. Наконец-то на третий раз фортуна повернулась к нему 
лицом! 

С тем большей решимостью нужно отстоять близкую свободу, не позволить умертвить 
себя и товарищей! 

- Война не окончена! - говорил Ганц. - Когда-нибудь мы возьмем реванш у 
большевиков. Но тогда уже не повторим ошибки. Будем воевать против них заодно с 
американцами. 

Мацанович переводил речь лагерфюрера на французский, русский, итальянский, 
польский и сербскохорватский. 

Антон Ганц повторял то, о чем вел речь ночью в шрайбштубе. Он и вверенные ему 
офицеры, а также солдаты войск СС будут сражаться до последней пули с теми, кто 
раньше достигнет Эбензее, - с американцами или с русскими. Лагерь станет полем 
ожесточенного сражения, его наверняка будут бомбить. Теперь он несет полную 
ответственность перед государствами, чьи граждане здесь находятся, он не хочет 
бессмысленных жертв, а потому приказывает всем укрыться в штольне No 5. 

- Мне был дан приказ, - продолжал Ганц, - перебить всех заключенных. Я 
отказался выполнить такой приказ. Считаю его преступным. Но хочу избавить вас 
от опасности.