- Хорошо помню его портрет. Я бывший музыкант, - едва успел пояснить Мамедов. 

Окруженный свитой, приближался штандартенфюрер СС Цирейс. Строй подтянулся, и 
Старостин тоже стоял руки по швам. С Цирейсом шутки плохи. В их блоке все знали,
 как он отметил недавно день рождения своего четырнадцатилетнего сына. Сыну 
пора учиться стрелять по живым мишеням! Цирейс построил сорок заключенных, 
вручил сыну парабеллум, и тот перестрелял всех. 

После аппеля мимо строя провезли арестанта на тачке. Тачка двигалась под 
аккомпанемент веселого марша, а табличка на груди, сочиненная Цирейсом, 
гласила: "Мне хотелось погреться. Погреюсь в крематории". Как стало известно, 
везли несчастного, которому не удался побег. 

Мамедов и Старостин продолжали разговор на следующем аппеле; они уже выяснили, 
что сидят в соседних бараках. 

- Где в плен попали? - спросил Старостин. 

- Изюм - Барвенково, - вздохнул Мамедов. - А вы? 

- В самом начале войны. Откуда родом? 

- Баку. 

- Где жили? 

- На Торговой улице. 

- Где именно? 

- Рядом с мельницей "Братья и сыновья Скобелевы", рядом с домом Мехтиева, там, 
где старая синагога. 

- А напротив дома Мехтиева его табачная фабрика. 

- Вы тоже из Баку? 

- Был проездом. Жил в доме Скобелева. 

- Особняк! Там жили Шаумян, Киров, Серебровский. 

- И Старостин. 

Через несколько дней, после очередной перерегистрации и переселения, Мамедов и 
Старостин оказались на одних нарах в блоке No 17. 

Старостин стал помощником писаря у старосты блока Отто Бауэра. Немецкий 
коммунист занимал эту должность в интересах подполья. Как только Бауэр получил 
указание из подпольного центра, ему сразу очень понравился почерк Старостина. 

А Мамедов отправлялся каждый день на Дунай, где разгружал дрова. Длинные колоды 
носили вшестером. Позже Мамедов работал на уборке в крематории. Там давали 
дополнительный паек, но работа жуткая и опасная: говорили, что всех свидетелей 
тоже сожгут. 

Прошла перерегистрация, и Старостину с помощью писаря-подпольщика удалось 
получить номер, как вновь прибывшему, - R-133042. После возвращения из ревира, 
где Старостин был у начальства на плохом счету, у него были основания считать 
операцию с получением нового номера большой удачей. 

У младшего писаря блока, сколько мог заметить Мамедов, была крайне беспокойная 
жизнь. Старостин то и дело куда-то исчезал, а возвращался к себе на нары поздно 
ночью. Иногда он угощал сигаретой, приносил газету, несколько картофелин. 
Иногда делился последними сообщениями с фронта, и Мамедову оставалось гадать - 
откуда такая осведомленность и кто подкармливает? 

Однажды, проснувшись ночью, Мамедов увидел, что его сосед сидит на нарах и 
пишет, подложив под листок копировальную бумагу... 

Но Мамедов не знал, сколько конспиративных нитей тянется к Старостину, со 
сколькими узниками, незнакомыми между собой, но кровно связанными друг с другом 
общей задачей, регулярно встречается Старостин. 

Когда-то, изучая законы конспирации, он читал и перечитывал Ленина, а позже... 
позже началась многолетняя практика. Он и сейчас следовал законам подпольной 
революционной работы, помнил: чем дробнее, мельче дело, которое поручено 
отдельному лицу, отдельной группе, тем меньше опасность провала, тем труднее 
действовать шпикам и провокаторам. 

Старостин не помнил теперь, как Ленин сформулировал в книге "Что делать?"