допроса на Морцинплац к нему вернулась молодая стремительность мысли. 
Благополучный исход допроса был прежде всего результатом его сообразительности. 


Будь Старостин помоложе и поздоровее, он мог бы рассчитывать, что его отправят 
на военный завод, или на шахту, или на ремонт железнодорожных путей, 
разрушенных бомбардировкой, или в помещичье имение на скотный двор. Лишь бы из 
тюрьмы "Ландесгерихт" не погнали к пристани Дуная. Путь тех, кого ведут к 
пристани, лежит в лагерь смерти, расположенный выше по Дунаю. 

Сбылись самые худшие предположения. Их погрузили на арестантскую баржу, и 
буксир потащил их вверх по течению. Мелкие льдины терлись о борта баржи, 
царапали обшивку и крошились с легким шуршанием. 

Ч А С Т Ь  С Е Д Ь М А Я 

124 

Этьен хорошо и надолго запомнил день, когда в Маутхаузен прибыли итальянцы. Это 
были солдаты и офицеры, которые после выхода Италии из войны отказались 
сражаться заодно с вермахтом, бросили оружие, потребовали возвращения на родину.
 Вчерашние союзники Гитлера стали смертниками. 

Тюремные ворота раскрыты настежь, итальянцы шли по пять человек в ряду. Они 
были в военной форме, им даже разрешили оставить знаки различия и ордена. 
Особенно жалко выглядели берсальеры в шляпах с выщипанными перьями. 

Поначалу итальянцы старательно работали в каменоломне. "Работа приносит 
свободу!" Недоразумение вот-вот выяснится, и их освободят за добросовестную 
работу. Но день за днем иссякали силы, улетучивалась вера в посулы, ветшали 
желто-зеленые мундиры и шинели, которые выделялись среди пестрого одеяния 
остальных узников. Вскоре от итальянской формы остались одни отрепья, обноски. 
Да и тот, кто не работал в штайнбрухе, давно потерял бравый воинский вид. Брюки 
и мундиры казались мешковатыми, особенно бросались в глаза непомерно широкие 
воротники. Будто какой-то сумасбродный портной специально обшивал и одевал 
итальянскую армию в форму не по меркам. 

Почему Этьена так сильно тянуло к итальянцам? Ведь они столько лет держали его 
за решеткой? Да, но за той же решеткой сидели итальянские антифашисты. А 
самозабвенное великодушие итальянских женщин! 

Если бы он был набожным, как белобрысый английский летчик, он уже не раз 
помолился бы за Джаннину, Орнеллу, Эрминию, за безвестную служанку полицейского 
участка в Парадизио, отдавшую обед, за многих... 

Ему нравился итальянский характер, которого не смог испортить даже Муссолини. 
Хотя итальянский фашизм старше немецкого, он не проник так глубоко во все слои 
общества и не оказал столь растлевающего влияния на народ. Этьен, например, был 
уверен, что в Италии не могли бы возникнуть концлагеря для массового 
истребления пленных. Соседи по нарам, поляки с Западной Украины, рассказывали, 
что итальянцы не участвовали в актах террора против населения, в обысках, 
облавах, экзекуциях. Возможно, итальянцы еще не забыли о своей борьбе за 
освобождение, немцы же издавна ведут завоевательные войны. Этьен узнал от 
поляков, что итальянские солдаты передавали оружие тем, кто готовил восстание 
во львовском гетто. 

Но откуда же тогда брались тюремные надзиратели Кактус, "Примо всегда прав"? 
Они подошли бы для любой зондеркоманды, сделали бы неплохую карьеру у 
Кальтенбруннера и могли бы дослужиться до лагер-фюреров. Откуда взялись черные 
рубашки, которые насильно поили арестованных рабочих касторкой? Да, в семье, 
как говорится, не без урода. И смешно, конечно, предполагать, что какие-то 
черты национального характера обязательно распространяются на каждого. 

В сочельник итальянцы испросили разрешения провести молебствие - в такие дни 
даже эсэсовцы бывают сговорчивее, хотят показаться богу приличными людьми. 
Только что в лагерь пригнали партию итальянцев, задержанных при облавах в 
Милане недели полторы-две назад. С этой партией прибыл и молодой падре Андреа. 
Он не был истощен, как старожилы лагеря, был в силах провести богослужение. 
Рождественский праздник - удобный предлог, чтобы почтить молитвой все жертвы 
эсэсовцев и одновременно провести траурный митинг. Старостина предупредили об 
этом итальянские друзья и помогли пробраться к ним незамеченным. 

Месса шла в полутьме. На падре Андреа сутана, крылатка, из каторжного одеяния 
на нем был только полосатый берет, который он снял, войдя в блок. При входе 
стоял и благосклонно ухмылялся эсэсовец. 

Падре Андреа пел "Аве Мария", многие плакали. Этьен тоже был потрясен скорбным 
пением. Звучный тенор красивого тембра проникал во все закутки барака, легко 
пробивался сквозь тесный круг слушателей. После мессы эсэсовец разрешил и 
светское пение. Может, эсэсовец сам не прочь послушать неаполитанские песни в