Англичанин промолчал. 

В комнате, где допрашивали Старостина, валялись на полу окровавленные тряпки, 
их нарочно не убирали. Допрашивал штурмбанфюрер со значком за тяжелое ранение; 
значок позолоченный, с лавровым венком и скрещенными мечами. Когда 
штурмбанфюрер выходил из-за стола, то сильно пошатывался, и не только из-за 
хромоты. 

Допрос был торопливый, переводчик не потребовался. Старостин отвечал по-немецки.
 После того как штурмбанфюрер узнал, что оберст находится в плену с начала 
войны, а на фронте занимался противогазами, немец состроил презрительную 
гримасу, безразлично отвернулся и скомандовал: "Увести назад, в камеру". 

И надо же было так случиться, Старостину предстояло возвратиться в камеру под 
конвоем Карузо. Как он тут очутился? Ведь на допрос его привел другой 
надзиратель. 

Когда шли тюремным двором - Этьен чуть впереди, Карузо следом, конвойный вдруг 
ускорил шаг, поравнялся с конвоируемым, повернулся к нему и сказал: 

- Я тут подумал... Джильи все-таки прав, когда "Плач Федерико" из второго акта 
заканчивает чистым си. Здесь так и просится драматическое, напряженное крещендо.
 Это же кульминация всей оперы! 

- А я по-прежнему считаю, - неторопливо, сдерживая сердцебиение, ответил Этьен, 
- считаю, что певец должен строго придерживаться партитуры. Даже Джильи не 
имеет права вносить свои поправки. Украшать арию выигрышными нотами! А для 
чего? Только для того, чтобы еще раз вызвать овацию слушателей! 

- А какая была овация! Браво, брависсимо!! - Карузо оглянулся и добавил шепотом,
 будто поверял самую большую тайну, какой только предстояло стать известной 
заключенному на все триста лет существования тюрьмы: - Я слушал Джильи в 
"Арлезианке". Третьего декабря сорок первого года. Какая премьера!.. А насчет 
чистого си в "Плаче Федерико", когда он поет: "Ты столько горя приносишь мне, 
увы!.." - будем считать, что каждый из нас остался при своем мнении. - Карузо 
вовремя умолк: мимо прошагали двое заключенных, они пронесли на носилках труп 
со связанными руками. Спустя минуту Карузо добавил: - Желаю вам, синьор Кертнер,
 навсегда потерять меня из виду. Наша третья встреча будет, пожалуй, лишней. 
Тогда австрияк, теперь русский... Скажите по секрету, с кем я буду иметь дело в 
следующий раз? - Карузо глубоко вздохнул. - Впрочем, в третий раз вы меня здесь 
не найдете... 

123 

Ночью колонну арестантов гнали через безлюдную, притихшую, затемненную Вену. 
Мигали карманные фонари конвойных. Или ночью конвойных больше, чем днем, или 
каждый движущийся светлячок бросается в глаза? Так или иначе, колонна двигалась,
 густо оцепленная мерцающими огоньками. 

Эшелон разгрузили на задворках Южного вокзала после полуночи, потом часа три 
топтались на аппеле, потом разбивали на группы, потом опять пересчитывали 
арестантское поголовье. 

В разворошенной памяти Этьена все отчетливей возникали знакомые когда-то 
перекрестки, и он быстро сориентировался в городе. За спиной у него, неподалеку 
от Южного вокзала, на тихой Райзештрассе, осталось советское посольство. Этьену 
и в Вене не пришлось побывать в посольстве, но в давние времена он не раз 
проходил мимо. 

А где-то далеко за левым плечом высился дворец Шенбрунн. Этьен поселился вблизи 
того дворца, когда к нему приехала Надя с десятилетней Танечкой. Они встречали 
в Вене новый, 1932 год. За ужином Таня забылась и принялась напевать: "Ура, ура,
 Советская страна!" Хорошо, не услышала прислуга, им тогда полагалось 
разговаривать по-немецки. 

Сейчас в Вене не увидеть и клочка снега, но с гор доносилось зимнее дыхание. 
Когда-то в мирные довоенные субботы, по таким же бесснежным улицам Вены, 
длинными вереницами ехали утром автомобили, все в западном направлении, в 
сторону гор. На крышах машин лежали лыжи или торчали стоймя на запятках, они 
казались чужеродными, будто их везли из другого времени года. 

Некогда он видел на улицах Вены шикарный автомобиль президента, вместо номера 
красовался государственный герб Австрии. И видел автомобиль канцлера Шушнига с 
традиционным No 1. Был он и на приеме у канцлера в его резиденции Ам 
Бальхаузплац. Это туда нагрянули бандиты Скорцени, а Зейсс-Инкварт, 
находившийся в здании, открыл для них боковые входы. Жив ли канцлер Шушниг и 
где его прячут? По сведениям английского летчика, Шушниг сидит в концлагере 
Заксенхаузен.