Рассказы соседей по вагону, по камере дополняли друг друга пережитое, увиденное,
 выстраданное. 

Этьена учили, как всех, почтительности к своим охранникам и палачам. Когда 
нужно снимать шапку при встрече с наци? За десять метров. Держать шапку при 
этом полагалось в опущенной книзу руке, опустив голову и наклонив верхнюю часть 
туловища. "Мютцен аб! Мютцен ауф!" - "Шапки долой! Шапки надеть!" - эта 
церемония репетировалась много раз подряд. 

Из рассказов узников, которые в большинстве своем побывали не в одном 
концлагере, можно было составить представление о нравах фашистов. До чего 
все-таки изощрен злой ум человекоподобного арийца, воспитанного Гитлером! До 
чего дошла порочная изобретательность палачей, какие только издевательства не 
придумывают немцы в отношении пленных антифашистов, партизан, поляков, евреев! 

Военный комендант в Лодзи переставлял вперед часовые стрелки, чтобы был повод 
арестовать побольше пешеходов, якобы нарушивших комендантский час. 

В Майданеке были дни, когда заключенным запрещали пользоваться табуретками и 
ложками - сидели на корточках и хлебали суп из миски. 

В Освенциме и Дахау заставляли бить своих товарищей, а за отказ расстреливали. 

В Вене заставляли чистить мостовую зубными щетками. 

В Маутхаузене очень популярен ледяной душ. Под ним коченеют узники в одежде. 
Эсэсовцы называют это "баней". 

В Гузене в бараке для пленных офицеров ввели премирование: за сто пойманных 
блох капо выдавал сигарету. 

В лагере под Витебском, в Собибуре, в Биркенау и Хамельсбурге истощенных, едва 
передвигающих ноги заставляют ходить гусиным шагом, как маршируют на парадах 
перед фюрером. 

В Мельке узников, которые еле держатся на ногах, заставляли карабкаться на 
деревья, разорять птичьи гнезда, доставать яйца. И горе тому, кто, спускаясь, 
раздавит хотя бы одно яйцо. 

В Гросс-Розене и Заксенхаузене заключенных ранили отравленными стрелами, делали 
им ядовитые уколы, проверяя действие ядов и уточняя смертельные дозы... 

Кое-что Этьен слышал раньше, а многое узнал, когда в камере зашел спор о нутре 
и обличье фашизма. Началось с того, что бронебойщик Зазнобин, дяденька 
богатырского телосложения, назвал немцев фашистской нацией. Кастусь Шостак 
возразил - такой нации нет. И напомнил про немцев-антифашистов, которые сидят в 
концлагерях. Но Зазнобин стоял на своем и все твердил басом вполголоса: 
миллионы немцев пользуются рабским трудом, и миллионы спокойно нюхают дым, 
который подымается из труб крематориев и воняет горелым мясом. 

Этьена в тот день мучили приступы кашля, и потому в спор он не вступал. Его не 
так интересовало - можно называть немецкий народ фашистской нацией или нельзя, 
но преследовала мысль: хватит ли немцам одного поколения, чтобы из сознания 
вытравилась вся гнусная мерзость и гадость, привитая фашизмом, все 
нечистоплотные идеи, которые Гитлер втемяшил в головы "сынам арийской расы"? А 
от расовой дискриминации преследующий несет иногда больший урон, нежели 
преследуемый... 

Этьен понимал, что Кастельфранко для него и соседей по камере - всего лишь 
перевалочный пункт. Как только прекратятся бомбардировки и восстановится 
железнодорожное сообщение, их повезут в Австрию, а может быть, еще дальше. 

Каждый день пребывания в Кастельфранко чреват смертельной опасностью: не все 
такие ротозей, как старый Карузо. И не всегда успеешь отвернуться, спрятаться 
за спиной рослого соседа или низко опустить голову. 

Но и скорая эвакуация ничего хорошего не сулит. 

Старостина вызвали в тюремную контору: брали на специальный учет генералов и 
полковников. В комнате, где ждали вызванные на регистрацию, он увидел 
белобрысого летчика-англичанина. Тот исхитрился подойти вплотную и передал, что 
через неделю после совещания в Каире в Тегеране встретились Рузвельт, Черчилль 
и Сталин. 

- А второй фронт? - шепотом спросил Этьен. 

- Ничего не слышно. 

- Рано или поздно ваши высадят десант. Но, видимо, Черчилль считает, что 
русских перебито еще слишком мало.