уши. И ему очень кстати побрили голову. А он еще, глупец, возмущался - тупая 
бритва! 

Вот ведь как получилось: пока Этьен сидел на Санто-Стефано, ему удавалось 
сохранять достойный вид, через день его брил уголовник. А после того как он 
пожил на свободе, посидел в Гаэте, в крепости, проехал эшелоном, - потерял 
всякое благообразие, что и спасает ему жизнь. 

Среди глубокой ночи их повели в баню. В дверях камеры стоял Карузо со списком и 
выкрикивал фамилии, рядом стоял незнакомый надзиратель с фонарем в руке. Если 
надзиратель сейчас посветит в лицо и Карузо его узнает Этьен погиб. 

Спотыкаясь на каждом слоге, Карузо произнес фамилию: "Ста-рост-тин". Этьен 
поднялся с нар и подошел ближе. В угольно-черных глазах Карузо зажглось 
какое-то подобие любопытства. Но тут же глаза под густыми, нависшими седыми 
бровями потухли, исчез промельк удивления. Карузо вновь глядел на Старостина 
невидящим взглядом, будто оба глаза у него стеклянные. 

Старостин прошел мимо Карузо, не опуская головы, но лицо его было затемнено. 
Можно поблагодарить судьбу за то, что фонарь опущен, а Карузо так 
ненаблюдателен. 

Сильно изменился Карузо за последние годы. Он и прежде слегка сутулился, а 
сейчас время пригнуло его еще круче и жестче. Сивая бородка, лицо сморщилось, 
как печеное яблоко, и весь он скривился. Правое плечо стало ниже, правую руку 
он держит на отлете все время согнутой, - вот такой бывает поза у надзирателя в 
момент, когда он открывает-закрывает тугой замок. 

Карузо успел состариться и одряхлеть за семь лет. Глядя на постаревшего Карузо, 
Этьен, может быть, впервые так отчетливо представил себе всю массу времени, 
утекшего сквозь решетки. Этьен привык судить о протяженности времени по тому, 
как слабел сам и как старели его соседи, тюремные товарищи. Но им, людям, 
лишенным общения с природой, тем, кто получал нищенский паек свежего воздуха и 
солнца, кто жил впроголодь, преследуемый невзгодами, кто отъединен от близких, 
обречен на долговечное одиночество, разлучен со своими занятиями, интересами, 
увлечениями, симпатиями, не знает удовольствий, - таким людям и полагается 
быстро стариться, утрачивать свой первоначальный облик. Но если тюремщик успел 
одряхлеть, - значит, действительно утекла уйма времени, утекла безвозвратно. 

Этьен, так и не узнанный тюремщиком Карузо, осмелел и теперь внимательнее 
наблюдал за старым знакомым, с которым они когда-то отводили душу, обращаясь 
воспоминаниями и чувствами к музыке. А испытал ли на себе Карузо, пожизненно 
влюбленный в музыку, ее благотворное и благородное влияние? 

Карузо вел по коридору группу заключенных, а позади с фонарем плелся второй 
надзиратель. Карузо шел, нагнув голову, на подгибающихся ногах. Казалось, его 
длинные, слегка вихляющие руки удлинились. Спина стала выпуклой, корпус при 
ходьбе сильно наклонился вперед, в профиль он походил на вопросительный знак. 

Встреча с постаревшим Карузо заставила Этьена подумать о незавидной судьбе 
людей, которые всю жизнь сторожат других людей. При этом тюремщики по существу 
тоже почти узники! Еще неизвестно, кого тюрьма калечит больше: заключенных или 
тех, кто их сторожит. Пусть заключенный лишается подлинного имени и много лет 
живет под номерами, но и надзиратели лишены в тюрьме имен и живут под кличками. 
Здесь, где они проводят немалую часть жизни, к ним никогда не обращаются по 
имени. И во время своих дежурств они так же лишены солнца, так же живут среди 
стен, пропитанных холодной сыростью. 

"Как часто я за железной решеткой чувствовал себя более свободной личностью, 
нежели ты, потому что мог думать о чем угодно. А ты, со связкой ключей в руке, 
лишен такой возможности, потому что все время должен стеречь меня". 

Иногда Этьену казалось, что Карузо и другие старые надзиратели сами подавлены 
тем, что происходит в тюрьме. Из карцера теперь часто доносились стоны, кряки 
истязаемых, в тюремном дворе чуть ли не каждый день раздавались выстрелы, и там 
же под окнами гоготали, играли на губных гармошках эсэсовцы. Они и на местных 
тюремщиков смотрели как на будущих заключенных - просто, мол, еще не дошла до 
этих итальяшек очередь, скоро их тоже посадят под замки, ключи от которых 
оставлены им временно. 

Жестокость, садизм стали методой, тюремным бытом, нормой теперешнего уклада в 
Кастельфранко. Этьен просидел здесь четыре года и отчетливо ощущал разницу 
между итальянскими фашистами и нацистами, между режимом Муссолини и тем режимом,
 который ввел Гитлер. 

За последние месяцы он увидел доктрину Гитлера в действии. Этьен помнил "Майн 
кампф", он много знал о природе и сущности фашизма, но никогда не заглядывал в 
его черную душу, не проникал взглядом до самого дна, не знал, как за последние 
годы преуспело, расплодилось племя садистов-палачей.