По всем данным, эшелон должен двигаться дальше к австрийской границе. Но Этьен 
услышал ночной разговор конвойных: к северу от Болоньи американцы разбомбили 
железную дорогу и мост через реку По. 

Среди ночи началась поспешная выгрузка. С тех пор как теплушки набили 
арестантами, их так ни разу и не кормили. 

С грохотом и натужным скрипом отодвинулась дверь на колесиках, и в смрадный 
вагонный ящик ворвался свежий воздух, от которого закружилась голова. Люди были 
спрессованы. Насчитали шесть мертвецов. Тела их давно остыли, но не падали. 

- Бандиты! - ругался Духовенский. 

- Если вы хотите ругать немцев, найдите другое слово, - остерег его Старостин. 
- "Бандит" и по-немецки "бандит". 

Мертвецов выносили из вагонов и складывали в штабель. Возле штабеля устроили 
аппель, на котором Этьена уже называли не Яковлевым, а Старостиным. 

Колонну погнали на Модену, на Милан. Прошел слух, что Милан сильно бомбят. 
Может, поэтому охрана не торопила колонну на марше, не слишком подгоняла идущих,
 часто устраивала привалы? 

Брели в опорках, ботинках с подметками, привязанными обрывками проволоки, в 
деревянных башмаках. Брели в серо-голубой полосатой форме немецких лагерей в 
серо-коричневом каторжном одеянии итальянского покроя. Иные брели в плащах, 
драных макинтошах, плащ-палатках. На Старостине ватник с чужого плеча, а вот 
шапкой разжиться удалось не сразу. 

Остаток дождливой и холодной ночи провели в загоне, за колючим забором, 
недалеко от дороги. Шостак где-то подобрал старую итальянскую пилотку и молча 
напялил на Старостина. 

Где-то будет следующий ночлег? 

Назавтра команды на привал раздавались реже, колонну поторапливали. Из хвоста 
колонны доносились окрики, отстающих подгоняли прикладами. Товарищи вели 
ослабевших под руки. 

Подоспели поздние сумерки, когда колонна втянулась в каменные ворота. Судя по 
воротам и по солидным запорам, это не скороспелый лагерь, а какая-то тюрьма. В 
полутьме двора всю колонну разделили на группы, и душ сорок, около половины 
вагона, набилось в большую камеру, в темноте все повалились на нары. 

Утром Этьен огляделся. То ли дверь, окованная железом, то ли параша, то ли 
тюфяк, то ли решетка на окне - что-то показалось ему щемяще знакомым. И очень 
скоро он, к ужасу своему, убедился, что путь-дорога снова привела его в тюрьму 
Кастедьфранко дель Эмилия. 

122 

В камере теснее тесного, но у каждого - топчан и тюфяк. Тюфяк единственная 
спальная принадлежность на голых досках. К каждому топчану наклонно прибита 
доска в изголовье. Арестанты распоряжались тюфяком по своему усмотрению: 
подстилать тюфяк под себя или укрываться им. По ночам в камере холодно. Этьен 
устроился на ночлег так: ватник он клал себе в изголовье вместо подушки. Тюфяк 
стлал поперек топчана и свободным концом прикрывал туловище до ног. А ноги? Он 
спускал брюки, чтобы прикрыть ступни, они особенно зябнут. 

Соседи оценили арестантскую сноровку Старостина, и многие устроились на ночлег 
по его способу. 

На следующее утро Этьен узнал, что одно крыло тюремного здания разрушено. 
Кастельфранко бомбили американцы; погибло немало политзаключенных. 

С тревогой узнал он, что не весь тюремный персонал здесь обновился. Он увидел 
несколько старых надзирателей; увидел в тюремном дворе негодяя Брамбиллу, того, 
кто сидел на втором свидании с адвокатом в роли "третьего лишнего"; работал на 
своем старом месте все такой же мрачный Рак-отшельник. Но Этьен уже не 
заговорит с ним! К счастью, не видать фашиста "Примо всегда прав", Этьен больше 
всего боялся встречи с ним. 

А Карузо через день дежурит в коридоре. Нельзя попадаться ему на глаза! Нужно 
держаться всегда в отдалении, в группе заключенных. Как же Этьен 
катастрофически изменился, как постарел, если Карузо его не узнал! Тогда у 
Кертнера были длинные седеющие волосы, он зачесывал их назад, оставляя открытым 
лоб. Волосы и орлиный нос дали когда-то основание Карузо сказать, что синьор 
похож на Франца Листа. 

Наверное, сыграла свою роль седая щетина, которой Этьен зарос по самые глаза и