От Старостина пришло письмо. 5 февраля он видел Ленина, который приехал к 
железнодорожникам, слушал его речь. Ленин сказал, что транспорт сейчас висит на 
волоске. А если остановятся поезда - погибнут пролетарские центры, так как нам 
труднее будет вести борьбу с голодом и холодом. 

Вскоре в Москву приехали Лева с Наденькой. В июле 1920 года Маневича перевели 
из Самары в Уфу заврайполитом, это тоже Самаро-Златоустовская железная дорога. 
Старостины знали, что Надя Михина родом из Уфы, знали, что отчим ее фельдшер 
Михин был председателем железнодорожного комитета в Башкирии; знали, что когда 
Уфу захватили белогвардейцы, мать и младший брат Нади Михиной были брошены в 
тюрьму в качестве заложников вместе с семьями Цюрупы, Брюханова, Кадомцева, 
Юрьева и других видных большевиков. А еще Старостины знали из письма Левы, что 
свадьбы они не устраивали: просто жених пришел к невесте и остался у нее, они 
жили на Телеграфной улице. 

Маневича приняли в военную академию, но жить было негде. Зина Старостина решила 
приютить их у себя, уступили одну из двух комнат. Дружной семьей, как в старом 
неподвижном вагоне, зажили Старостины и Маневичи в неказистом двухэтажном доме 
No 41 по Покровской улице. 

Когда Маневич приехал в Москву впервые, Москва еще хранила много примет 
царского времени. У Маневича не было денег на извозчика, он ходил пешком в 
своей порыжевшей кожанке, и в глаза ему бросались старые, с буквами "ять" и 
твердыми знаками, вывески и щиты с отжившей свой век рекламой, закрывавшие 
брандмауэры домов. Ему рекомендовали пить чай фирмы Кузнецова, "братьевъ К. и С.
 Поповыхъ", Высоцкого, пить коньяки и ликеры Шустова, а водку Смирнова, 
покупать сыры и масло у Бландова и Чичкина, покупать ситцы и сатины Цинделя и 
Саввы Морозова, опрыскиваться одеколоном No 4711. 

Армейские сапоги прохудились, Маневич хлюпал по лужам, а его наперебой 
уговаривали купить галоши то фирмы "Богатырь", то "Треугольникъ", то "Каучукъ". 
Если бы он вздумал лакомиться конфетами - к его услугам фирмы "Эйнемъ", "Жоржъ 
Борманъ", "Сiу", "Абрикосовъ". А если бы он вздумал страховать свое движимое и 
недвижимое имущество, ему следовало обращаться к услугам страхового общества 
"Россiя" или "Саламандра". 

"Имущество у моего дружка известное, - говаривал в то время Яков Никитич. - 
Пошел в баню - и считай, что съехал с квартиры". А когда сам шел в баню, то 
неизменно приговаривал, как все паровозные машинисты: 

"Ну, пойду на горячую промывку". 

Было время, Старостин гостеприимно предоставил кров слушателю первого курса 
военной академии Маневичу и его молодой жене. А сейчас Старостин защищает 
Этьена своим именем. 

Торопливо и почтительно вспоминал Этьен привычки, даже капризы Якова Никитича, 
черты характера. Он уже мысленно прибавил к своему возрасту пяток лет, хотя 
полагалось прибавлять шестнадцать... После всего пережитого Этьен выглядел 
намного старше своих лет. 

Всю ночь ехал сегодня Этьен в компании с Яковом Никитичем, а под утро, 
незадолго до аппеля, померещилось уже что-то совсем несусветное: их вагон 
третьего класса с заржавевшими от оседлого безделья колесами и с травкой, 
растущей на крыше, даже с бельем, сохнущим на веревке, прицепили к экспрессу 
Берлин - Париж. Экспресс идет ровно двенадцать часов, Этьен много раз ездил в 
Париж и обратно. Проводники там величественные, как министры или капельдинеры в 
театре "Ла Скала". Если вечером вручить им паспорт с вложенной в него солидной 
ассигнацией, пограничники без придирок ставят свои штемпеля, и ночью вас не 
будят ни на германской, ни на французской границе. 

Правда, сейчас у Этьена никакого паспорта нет, и он озабочен, нельзя же вместо 
паспорта оставить проводнику-министру свой лоскут с номером 410, который еще на 
днях принадлежал бедолаге Яковлеву, царство ему небесное... 

120 

После Флоренции всех перевели в товарные вагоны, их перегрузили сверх всякой 
меры. Казалось, ни одного человека больше не удастся втиснуть в вагон, но 
эсэсовцы пустили в ход приклады, жестоко избили для острастки кого-то, кто, уже 
стоя в вагоне, упрямо жался к порогу, к воздуху и свету, - удалось затолкать 
еще с десяток арестантов. 

На станции Прато Этьен наконец увидел англичанина. Белые брови и ресницы еще 
сильнее выделялись, после того как состригли его соломенные волосы. Бывшие 
соседи умудрились обменяться приветственными жестами, и Этьен пожалел, что они 
попали в разные вагоны. 

На аппеле они несколько минут стояли рядом, и англичанин успел передать