достоверную "легенду", не будет. И новая фамилия, при дотошной и строгой 
проверке, может подвести. 

Яковлев, Яковлев, Яковлев... 

Яков! 

Яков Никитич! 

Яков Никитич Старостин! 

На первом же аппеле он берется объяснить эсэсовцам что запись в их списке 
арестантов - ошибочная. Не Яковлев он вовсе, а Яков, Яков Старостин! Поправка 
должна выглядеть вполне правдоподобной: арестант уточняет данные о себе, боится,
 что его след безнадежно затеряется. 

Итак, Яков Никитич Старостин. Вот чью биографию Этьен знает во всех сокровенных 
подробностях, начиная с той поры, когда воевали с Колчаком, и позже, когда 
Старостины приютили его и Надю в своей московской квартирке и кончая тем днем, 
когда вместе ужинали накануне отъезда Этьена в последнюю заграничную 
командировку. 

Остаток ночи Этьен провел без сна, а утром, на полустанке, как и предсказывали, 
всех выгнали из вагона и провели очередной аппель. 

В своих ребятах Шостак не сомневался. Этьен побаивался, как бы бородатый капрал,
 при его итальянской экспансивности, не удивился вслух маскараду. Но капрал 
стоял на другом конце шеренги и ничего не заметил. 

Эсэсовец пролаял фамилию "Якофлефф". Этьен извинился и вежливо поправил немца: 
это имя у него Яков, а фамилия Старостин. Объяснялся Этьен на прекрасном 
немецком языке, эсэсовец сразу стал внимательнее и сделал уточнение. 

- В списке не указано ваше воинское звание, - сказал эсэсовец. 

- Оно вас интересует? - спросил Этьен равнодушным тоном. 

- Яволь! 

- Полковник. 

- Яволь, оберст! - эсэсовец сделал в списке еще одну поправку. 

И в самом деле, ну откуда у рядового русского взялось бы такое безукоризненное 
немецкое произношение? 

С этой самой минуты, вслед за бойцом Яковлевым, закончил свое существование и 
коммерсант Конрад Кертнер. А мастер по медницкому делу Яков Никитич Старостин 
внезапно оказался в плену. 

119 

Здравствуй, мой милый Яков Никитич! Сколько лет не виделись с тобой, старый 
друг? Зато теперь будем неразлучны. 

Когда-то они оказались соседями по вагону. Нет, они не были попутчиками. Оба 
жили в вагоне, загнанном в дальний тупик станции Самара-товарная. Купе общего 
вагона были затянуты ситцевыми занавесками, за ними ютились семьи, жили тесно, 
спали и на третьих полках. К Старостину тогда приехала из Москвы Зина с 
семилетней дочкой Раей. 

По инвалидности тот вагон третьего класса давно перешел на оседлый образ жизни. 
В тупике, где стоял вагон, рельсы выстлало ржавчиной. Летом на крыше вагона 
зеленела трава. Женщины сушили белье на веревке, протянутой вдоль вагона, а 
дети привыкли играть рядом с рельсами и, как дети путевых обходчиков, не 
обращали внимания на проходящие поезда. А то еще играли на задворках депо, где 
стояли мертвые паровозы, на них лежал нетронутый снег. Паровозы с потушенными 
топками - как мертвецы, на чьих лицах не тают снежинки. 

В неподвижном зеленом вагоне жили сотрудники политотдела и чекисты 
Самаро-Златоустовской железной дороги. Восточный фронт отступил уже далеко. Но 
по эту сторону фронта было еще неспокойно - белые офицеры, кулаки, меньшевики, 
эсэры, анархисты устраивали заговоры, готовили восстание, подбивали машинистов, 
кондукторов на забастовку, на саботаж. 

Молоденького Маневича направили на железную дорогу и вручили мандат длиной в 
аршин: "Предъявителю сего разрешается ездить в штабных, воинских, санитарных, 
продовольственных, пассажирских, товарных и всех иных поездах, а также на 
паровозах и бронеплощадках..."