От голоса Кастуся Шостака веяло родной Белоруссией. "Увага, увага! Говорыць 
Мiнск. Добрай ранiцы, товарышы радыёслухачы!" - почудился Этьену в темном 
вагоне голос минского диктора: когда Этьен приезжал к своим в Чаусы, то каждое 
утро слышал этого диктора. 

Кроме жизнелюбивого сапера, Этьен уже различал по голосу в вагонном мраке 
техника-лейтенанта Демирчяна, бывшего помощника командира полка по 
противохимической обороне. Узнавал по голосу военврача Духовенского; тот 
очутился в плену, потому что не бросил без помощи своих раненых. Узнавал по 
голосу и могучего бронебойщика Зазнобина; у него газами опалило глаза, в плен 
попал обгоревший и полуслепой. 

- Ранило бы меня - дело житейское, - доносился глухой басок Зазнобина. - А то 
ни одна пуля, ни один осколок ко мне не приласкались. Кто поверит контузии? 
Москва слезам не верит. Если бы карабин в руках был! Но нам, пэтээровцам, 
личного оружия по уставу не положено. Таскали вдвоем свою длинную дуру-бандуру. 
А если от нее отлучиться нужда? Хотя бы на патронный пункт? Клянчишь у 
кого-нибудь винтовку напрокат, чтобы никто не подразумевал в тебе дезертира... 

Бронебойщик Зазнобин делился фронтовыми горестями, а Этьен даже не представлял 
себе, как выглядит это самое противотанковое ружье, и, чтобы не попасть впросак,
 не решился спросить, когда оно появилось на вооружении. А вдруг ружье пришло в 
армию еще до войны? 

Какой же Этьен тогда, черт бы его взял, военнопленный?! 

"А меня еще до начала войны захватили в плен. Война против нас уже шла, когда 
Молотов и Риббентроп жали друг другу руки, улыбались фотографам и уверяли друг 
друга в своем взаимном и совершеннейшем почтении". 

Два крайних купе в этом вагоне были выделены для сыпнотифозных. Оттуда вчера 
вынесли два или три трупа. Но Этьен, кажется, рад был бы ехать и в зачумленном 
вагоне, лишь бы слышать русскую речь, говорить по-русски. 

Жадно вслушивался Этьен в разговоры, но с еще большим удовольствием (нужно - не 
нужно, к месту - не к месту) заговаривал с попутчиками. Иногда он становился 
болтлив, даже надоедлив. Бронебойщик Зазнобин сказал ему: "Что ты ко мне 
пристал, как банный лист, с той Швейцарией? Я и так в семи государствах побывал,
 только твоей Швейцарии мне еще не хватает". И тем не менее Этьен продолжал 
горячо убеждать его зачем-то в преимуществах широкой железнодорожной колеи, 
какая принята в России, перед узкой колеей, по которой они едут сейчас; сетовал 
на то, что самые первоклассные вагоны в Италии зимой не отапливаются; 
распространялся о капризах итальянской зимы; вел речь о снежных заносах в горах 
Швейцарии; о снежных метелях в башкирской степи, о том, как трудно вести 
прицельный артиллерийский огонь на ходу бронепоезда; снова об узкой колее, по 
которой они едут, и снова о горах, о снежных обвалах... 

Он понимал, что утомительно многословен, но наслаждался вновь обретенной 
возможностью произносить вслух русские слова. 

Он произнес слово "невытерпимо" и усомнился: говорят ли так по-русски? Что-то 
сосед странно его переспросил, расслышал, но не понял. 

Он говорил, говорил, говорил, но при этом прислушивался к себе с недоверием - 
не разучился ли думать по-русски? 

Так много лет приучал себя думать по-французски, по-немецки, по-итальянски, что 
и речевой строй мог измениться. Это было бы вполне естественно для человека, 
который столько лет был обречен на русскую немоту. 

Он всерьез задумался: а что такое, в сущности говоря, акцент? Чем сильнее 
акцент говорящего, тем, значит, его родной язык больше отличается от того, на 
котором он сейчас изъясняется. Вот почему, например, грузины или латыши в 
большинстве говорят по-русски с трудно истребимым акцентом. У них в 
разведуправлении работало немало латышей, земляков Старика, но только он один 
говорил по-русски чисто, без всякого акцента. 

Последние семь лет Этьен не разговаривал на родном языке, а наговаривался 
досыта, лишь когда приезжал в Россию. 

Не говорит ли он теперь по-русски с акцентом? Он этого не знал и не мог знать, 
но чувствовал, что не вызывает полного доверия у соотечественников. 

Вот бы показать им сейчас приговор Особого трибунала по защите фашизма и 
документы, которые спрятаны в щели под мраморным подоконником у крайнего окна 
слева, в траттории "Фаустино", в Гаэте. 

А в сейфе на тихой улице в Москве хранится его партийный билет No 123915, 
выданный в 1918 году.