тысячи раз. И от этого каждый раз у него начиналось сердцебиение, вот как 
сейчас, будто не сидит он неподвижно на скамейке, а без устали гребет. 

Итак, он возвращается домой. Дорога дальняя, долгая, трудная и опасная, но он 
движется вперед! Как же он может не слышать сейчас своего сердца, когда не 
воображает себя едущим, а на самом деле едет? 

А кем он вернется домой? Разве он вернется таким, каким уехал миллион лет назад,
 каким его дома помнят, любят, ждут? Восторг души первоначальный вернет ли мне 
моя земля? 

Нет, он вернется совсем, совсем другим человеком. Только он один знает, как 
сильно изменился за минувшие годы. Надя этого даже не подозревает. И от него 
потребуется немало усилий, чтобы вначале вообще скрыть от нее перемену, а потом 
стараться, чтобы перемена эта не показалась слишком разительной. Каждый день 
свободной, счастливой жизни будет быстро приближать его к тому человеку, 
который прощался когда-то с родными, с друзьями перед отъездом из Москвы. 

Последняя командировка растянулась на восемь лет. Время струилось, как вода 
сквозь пальцы, быстротечное время. Он опустил руку в воду за бортом и 
внимательно поглядел, как вода омывает пальцы и ладонь. 

И вдруг с печальным удивлением вспомнил, что недавно ему стукнуло сорок пять 
лет. У Данте в "Пире" можно найти распространенное в его время деление 
человеческой жизни на четыре возраста: до 25 лет - юность, до 45 молодость, до 
70 лет - старость, после 70 - дряхлость. 

"Значит, я сейчас нахожусь как раз на границе молодости и старости..." 

В заточении влачить груз лет с каждым годом все труднее, совсем как ядро, 
которое прежде приковывали к ноге каторжника. А может, возраст не так будет 
чувствоваться дома, после того как Этьен хорошо отдохнет, подлечится?.. Когда 
они вдвоем с Джино Лючетти искали на Вентотене симпатичного капитана морской 
пехоты, Этьен познакомился там с юношей Джованни Пеше, которому несколько дней 
назад вернули свободу. В ссылку он попал восемнадцати лет, а уже успел 
повоевать в Испании за республиканцев. Нет, не всем суждено возвратиться из 
заключения молодым, полным сил. 

А может, жизнь на свободе, среди своих, вольет в него новое здоровье, новые 
силы, принесет с собой вторую молодость! 

Каторжник из соседней камеры, которого однажды уже выпускали на волю после 
многолетнего заключения, признался Этьену, что в первые дни не узнавал своих 
повзрослевших детей, а по-настоящему почувствовал себя членом семьи лишь спустя 
много дней жизни на воле... 

Хозяин парусника сидел на корме и лениво грыз жареные каштаны, бросая шелуху в 
море. Этьен вспомнил, что в Париже, когда в октябре выдавались теплые дни, 
вдруг вторично зацветают каштаны. В багряно-бурой, умирающей листве среди 
порыжевших или оголенных веток возникают островки нежно-зеленых новорожденных 
листьев. И свечечками, воткнутыми в невидимые канделябры, торчат вверх белые 
маленькие соцветия. В ту пору мусорщики уже сметают с набережных Сены охапки 
опавших пожухлых листьев. И тележка не нашенская, и одет мусорщик по-своему, в 
кожаный фартук и кепи с маленьким прямым козырьком. Пожалуй, лишь метла 
совершенно такая же, как в России, да узор каштановых листьев. Он особенно 
любил те уголки набережных, куда нельзя подъехать на автомобиле, где под 
плакучими ивами или под каштанами стоят скамейки. Молодые люди любят сидеть на 
тех скамейках или на парапете набережной, прислонившись спинами друг к другу, 
отдыхая таким образом. 

От бездомных влюбленных Парижа пришлось отвлечься, потому что шкипер велел всем 
взяться за весла. Этьен только сейчас заметил, что парус вяло полощется в 
неподвижном воздухе. Шуми, шуми, послушное ветрило. Ни шума, ни послушания, 
ветер совсем ослаб... 

Заскрипели уключины, шесть весел - шесть гребцов. 

Подоспели сумерки, а гребцы не выпускали весел из рук. 

Впереди Этьена сидел на скамейке и греб крестьянин из Чочарии, мускулы 
шевелились на его плечах и спине. Ну и силенка у этого недавнего поселенца 
Вентотене, ну и гребок! 

А в руках Этьена весло, как он ни тщился, оставалось немощным. 

Уже поздние сумерки заштриховали близкий берег, весло все тяжелело и сделалось 
как чугунное. 

Наконец показался маяк. Шкипер держал курс на Гаэту, и проблесковый маяк на 
горе Орландо оставался все время слева.