Все стало для него безразлично, даже - где и как умереть: то ли в камере при 
свете фонаря, на глазах врача и капеллана Аньелло, то ли ночью, в черном 
одиночестве. Иногда ему казалось, что жизнь потухла, а в его теле теплится лишь 
отражение жизни - она воспроизводится по памяти или по книгам, которые 
Чинкванто Чинкве берет в тюремной библиотеке у капеллана, или по воспоминаниям 
других заключенных, чаще всего Марьяни. 

Его собственные воспоминания становились все более шаткими, смутными, 
обрывочными. 

Кому нужна постылая, оскорбительная, бесполезная жизнь? Ему такая жизнь ни к 
чему. 

На днях в разговоре с Марьяни вспомнилось старое философское изречение, 
слышанное на воле и прозвучавшее тогда как острота: 

- Что такое жизнь? В сущности, жизнь - ожидание смерти. Помните, Марьяни? Когда 
ваш Данте увидел в сумрачном лесу молчаливого Вергилия и попросил о спасении, 
тот ответил: "Не человек; я был им..." 

Когда Этьена привезли на Санто-Стефано, он не видел никакой разницы между 
приговором на двенадцать, на тридцать лет и пожизненным заключением, потому что 
и то и другое воспринимал как разлуку с жизнью. А оказывается, есть разница, и 
весьма существенная! На сидящих бессрочно никакая амнистия не распространяется, 
и, только отсидев двадцать лет на каторге, можно подавать прошение о 
помиловании, а раньше и прошения такого не примут. Мысль о вечной каторге могла 
привести к сумасшествию, если бы Этьен не вселил в себя надежду на будущее. Но 
неутешительные вести с Восточного фронта летом 1942 года омрачали его надежду. 
Покинет ли он когда-нибудь стены, полонившие его? Расстанется ли с темнотой, 
обступающей его со всех сторон после захода солнца? Ни свечи, ни коптилок. Даже 
не верится, что у него вызывала раздражение электрическая лампочка в шесть 
свечей, не угасавшая в Кастельфранко. 

Когда-то старший брат рассказывал про узника Шлиссельбурга, польского повстанца.
 Он просидел там в Светличной башне, забытый богом и людьми, без малого 
пятьдесят лет и потерял счет годам, а не только месяцам и дням. Ну, а если 
Чинкванто Чинкве еще помнит, какой сейчас год после рождества Христова, - разве 
это свидетельствует о том, что он человек, а не ходячий труп под номером, тень 
прошлого? День за днем в глухой нежити... 

Капеллан Аньелло рассказывал, что каторжники Санто-Стефано до 1895 года 
волочили на ноге ядро, весившее, не считая цепи, пять килограммов. С каждым 
годом каторги цепь, которой ядро было приковано к ноге, укорачивалась на одно 
звено. Каждый год - звено, год - звено, год звено... 

"Он хоть видел, что срок уменьшается, - подумал Этьен о своем далеком 
предшественнике, который, может, сидел в этой камере. - Да, цепь становилась 
легче. Но и сил с каждым годом оставалось меньше! Силы уходили быстрее, чем 
укорачивалась цепь, так что облегчения каторжное правило не приносило..." 

На каком звене замкнется его жизнь, какое звено в цепи его несчастий и бед 
станет могильным? 

Почему его сослали именно сюда, на этот "остров дьявола"? Никто из фашистских 
главарей никогда не был на Санто-Стефано. Это место известно им только потому, 
что считается самым тяжелым для жизни. 

Рассудком он понимал, что безразличие - паралич души, смерть заживо, и если 
примириться с равнодушием, бездействием мысли и чувств, настанет такой момент, 
когда они атрофируются вовсе. И если вдруг придет свобода, он встретит ее 
погасшим взглядом, высохшей до дна душой, растраченной без остатка надеждой, 
склерозом памяти, амортизацией сердца, забвением любви... 

Прежде юмор помогал ему переносить страдания и невзгоды. 

Неужто лишился чувства юмора? Утратил склонность к иронии? 

Он стал мрачен, его психика не подчинялась самоконтролю. 

У него испортилось настроение, когда он заметил, как сильно обветшала его 
тюремная одежда, особенно куртка - на воротнике, на обшлагах, возле петель, на 
локтях. Потом куртку заменили новой, но пришло ощущение, что он стареет еще 
быстрее каторжного одеяния. 

Когда-то у него, как у большинства людей, существовало еще и "галантерейное" 
отношение к своему собственному телу. Он помнил, что ботинки носил 42-го 
размера, воротнички рубах 41-го, костюм - размер 52 (3-й рост), галоши - номер 
11, перчатки - девять с половиной, и так далее. Но все это давным-давно не 
играет никакой роли.