Лючетти держался с тактом и скромным достоинством, внушал всеобщее уважение. 
Подобно Марьяни и Кертнеру, он не относился к уголовникам как к людям второго 
сорта, не подчеркивал своего превосходства и пользовался их ответным 
расположением. Приговоренный к тридцати годам каторги, Лючетти не потерял вкуса 
к жизни, не был безразличен к тому, что волновало людей на воле, и продолжал 
чувствовать себя живой частицей современности. До Санто-Стефано он успел уже 
посидеть в Порто-Лонгоне, бывшей крепости, построенной четыреста лет назад 
испанцами на острове Эльба. "Фашисты испугались, что меня выкрадут с Эльбы, как 
Наполеона, - посмеивался Лючетти, - вот и перевели оттуда". Сидя в тюрьме 
"Фоссомброне", в Умбрии, на севере Италии, Лючетти помогал вести антифашистскую 
пропаганду: с его помощью выносили из тюрьмы бумагу для прокламаций... 

Обоих - и Лючетти и Марьяни - не сломила каторга, но политические взгляды их 
стали разниться основательно. Лючетти в тюрьме научился самостоятельно думать, 
он пресытился духом анархизма. Годы размышлений убедили его в том, что 
индивидуальным террором нельзя многого добиться. Судя по некоторым 
высказываниям во время разговоров через окно, Лючетти отошел от анархизма, 
сохранив, впрочем, азартную готовность к самопожертвованию. И в самом жарком 
споре он умел признать правоту другого. Всеми силами души он желал русским 
победы над Гитлером и Муссолини и всегда с любовью говорил о далеком Советском 
Союзе, в котором никогда не был, но куда мечтал попасть, если доживет до 
свободы. 

Марьяни в годы заточения также начал исповедовать идею объединения всех сил 
рабочего класса, но при этом оставался верен знамени анархистов. Спорить с 
Марьяни трудно, он легко воспламеняется, неуступчив и лишь упрямо трет свой 
сократовский лоб с залысинами. Но и в спорах он оставался безукоризненно 
честным оппонентом, не позволяющим себе демагогии, неискренней софистики. 

Этьен вновь, как в Кастельфранко, когда он дружил с Бруно, ощущал душевную 
неловкость оттого, что не может платить Марьяни и Лючетти полной откровенностью 
в ответ на их искреннее, чистосердечное прямодушие. Оба друга чувствовали это, 
и каждый по-своему огорчался. Оба не верили тому, что Кертнер - богатый 
коммерсант, который лишь симпатизировал революции и давал деньги на 
антифашистскую работу, чем, по мнению Особого трибунала, принес ущерб 
национальным интересам Италии. 

Лючетти схож характером с Бруно, он прощал другу скрытность, понимал, что тот 
прибегает к ней не по доброй воле. А Марьяни обижался на Кертнера и не скрывал 
этого. 

- Сколько времени мы вместе, но никогда я не чувствовал себя равным с тобой, - 
сказал Марьяни однажды. 

Как можно было уберечь Марьяни от обиды? Что Этьен мог сделать? 

Всем, всем, всем, что у него было, делился Этьен с Лючетти и с Марьяни, так же 
как в свое время с Бруно, а не делился, не мог делиться только своим прошлым. 

Когда много лет назад ему предложили работать в военной разведке, он счел для 
себя возможным посоветоваться с ближайшим другом, старым коммунистом, с кем 
вместе прошел гражданскую войну, с Яковом Никитичем Старостиным. 

Но после того как Маневич стал Этьеном, он и с Яковом Никитичем не имел права 
быть откровенным до конца. 

100 

Яков Никитич Старостин слыл на заводе лучшим мастером по медницкому делу, но 
чаще ему приходилось теперь иметь дело с алюминием. 

Еще летом завод срочно эвакуировали из Москвы в Поволжье. Но недолго царила 
тишина в опустевших цехах. Первыми нарушили безмолвие пожилые мастеровые, из 
числа тех, кого не эвакуировали заодно с ценным заводским оборудованием. 
Ветераны воскресили те старые станки, которые кто-то счел недостаточно ценными, 
чтобы увезти в тыл. "Одна у нас судьба", - невесело подумал Яков Никитич. 

Он хорошо помнит первую бомбежку Москвы. Ровно через месяц после начала войны, 
в ночь на 22 июля, в 22 часа 07 минут в Москве впервые объявили воздушную 
тревогу. И только в 3 часа 33 минуты утра прозвучал отбой. 

С тех пор черная радиотарелка в цехе не выключалась. Яков Никитич уже насчитал 
сотню воздушных тревог. 

Перед тем как объявлялась тревога, случались заминки, и голос диктора осекался 
- это городскую радиосеть отключали от трансляции на всю страну. Да и самим 
немецким налетчикам нечего сообщать, что в Москве объявлена воздушная тревога. 

Яков Никитич выходил на заводской двор и вглядывался в тревожное небо. Мощные