прожекторы голубыми мечами неутомимо рассекали небо на куски. Огненным забором 
встречали врага зенитные батареи. 

В конце лета на окраину Москвы, по старому заводскому адресу, начали свозить 
самолеты, искалеченные в воздушных боях. В алюминиевых останках находили нужные 
запасные части, детали. 

Однажды привезли самолет, на котором дерзкий летчик пошел на таран обрубил 
своим пропеллером хвост "юнкерсу-88". Такому бы самолету место в музее, но 
сейчас не до сантиментов, айда в ремонт! 

Мастера врачевали израненные фюзеляжи, перебитые крылья, бессильные моторы. И 
самолеты обретали, казалось, утраченное навсегда волшебное умение летать. 
Воскресает мотор, живая дрожь охватывает "ястребок", ему невмоготу оставаться в 
стенах цеха, он выруливает на летное поле, он рвется в воздух. Увы, все ближе и 
ближе лететь ему с завода до линии фронта. 

Яков Никитич нес все тяготы, какие выпали рабочему человеку в прифронтовой 
Москве, - работал до изнеможения, дежурил на крыше в часы воздушной тревоги и 
обучал ремеслу подручных, совсем зеленых юнцов. Как стремительно повзрослели 
вчерашние мальчишки! Не последнюю роль играли в пожарной дружине заядлые 
"голубятники", озорные крышелазы. Они стали сторожами и старожилами цеховых 
крыш. 

Прорех в крыше все больше, суровая зима все настойчивее стучалась в ворота, и 
работать, ютиться в цехе становилось все труднее. Дежурные жгли костры. 

Накануне Октябрьской годовщины Якову Никитичу, члену заводского парткома, 
доверительно сообщили, что в случае благоприятной, то есть скверной, пасмурной, 
погоды на Красной площади состоится парад войск. Пригласительные билеты будут в 
этом случае доставлены на рассвете. Подготовка к параду ведется втайне. Площадь 
начнут украшать только глубокой ночью. Парад начнется на два часа раньше, чем 
бывало до войны, в восемь утра, пока не рассеялся туман. 

Несколько раз той ночью и на рассвете Яков Никитич выходил из цеха и с тревогой 
вглядывался в низкое, серое небо. Погода явно нелетная, да еще идет на 
"улучшение": снег все пуще, и небо сделалось цвета шинельного сукна. 

Уже много лет Яков Никитич не видел праздничных парадов. На трибунах как-то 
обходились без мастера по медницкому делу, и он ничуть не обижался. В последний 
раз билет на Красную площадь принес лет десять назад Лева Маневич. Он 
маршировал в тот Первомай как слушатель Военно-воздушной академии имени 
Жуковского. Маневич предупредил - он в первой колонне, в третьем ряду, 
посередке, чуть ближе к правому флангу. Но Яков Никитич не узнал его в тесном 
строю, не различил знакомых черт лица. Мелькали, мелькали фуражки с голубыми 
околышами и воротнички с голубыми петлицами... 

В половине шестого утра прикатил райкомовский "газик", нарочный привез 
пригласительные билеты для заслуженных заводских товарищей. Лежал там, в 
парткоме, и билет, на котором черной тушью каллиграфически было выведено: "Яков 
Никитич Старостин". 

Он знал, что сегодня в параде примет участие сводный рабочий полк. Промаршируют 
и народные ополченцы с их завода. Правда, вооружены красногвардейцы 41-го года 
неважнецки: винтовки вперемежку с карабинами, автоматов никому не досталось, 
зато всем выданы никчемные противогазы. Да и вид у рабочих не слишком 
молодцеватый, непарадный. Но кто им поставит в упрек плохую выправку? Разве их 
вина, что не хватило времени на строевые занятия? В полк записались и совсем 
пожилые люди, незавидного здоровья, а маршировать они учились, когда осколки 
уже начали свистеть москвичам в уши. 

Еще Яков Никитич знал, что сводный рабочий полк после парада уйдет на фронт, 
так бывало и в годы гражданской войны. И одна из верных примет того, что путь с 
Красной площади лежал не в казарму, а на позиции, заплечные солдатские мешки; 
их приказано взять всем ополченцам. 

Якову Никитичу очень хотелось пойти на Красную площадь. 

Он знал, что парад будет принимать Буденный, что с речью выступит Сталин. 

Но перед тем, в ясный морозный день 5 ноября, где-то на дальних подступах к 
Москве разыгрался воздушный бой, и тягач приволок к ним в цех "ястребок", 
искореженный осколками. Летчики не уходили с завода, помогали ремонтировать 
машину, счет шел буквально на часы. 

Яков Никитич горестно вздохнул и отказался от билета на Красную площадь. 

Утро и весь праздничный день Старостин клал заплаты на крылья и фюзеляж, 
возвращал к жизни омертвленный "ястребок". Парад давно закончился, замолкла 
радиопередача, а старик все еще колдовал, мудрил, мастерил.