Этьен проголодался до дрожи в руках. Последний раз он ел на пароходе - яблоки и 
виноград из корзинки и ломтик мацареллы. 

- По всему видно, что остров совсем маленький, - сказал Этьен с набитым ртом, - 
даже по размерам карцера. Остается поблагодарить короля за то, что он 
предоставил мне эти три квадратных метра своей земли. И еще я получу у 
государства два квадратных метра на местном кладбище. 

Капеллан отрицательно покачал головой: 

- Только тюрьма и дом директора стоят здесь на государственной земле. А весь 
остров, в том числе и кладбище, уже в частном владении. Островом владеет семья 
Тальерччо - три брата и две сестры. Доминика, жена одного из братьев Тальерччо, 
- сестра подрядчика Фортунато Верде, который по договору с государством кормит 
к одевает здесь заключенных. Правда, пока синьор Чинкванто Чинкве не может 
иметь суждения о подрядчике, так как сидит на хлебе и воде... 

Род Тальерччо унаследовал Санто-Стефано от братьев Франческо и Николо 
Валлинотто, которые купили остров еще у короля Фердинанда II за 345 дукатов. 
Полтора века назад здесь построили тюрьму, остров приобрел невеселую славу. А 
государство уже полтора века платит роду Тальерччо арендную плату. 

Капеллан давно связал свою жизнь с островом, он оказывает милосердную помощь 
каторжникам, учит их грамоте, арифметике, закону божьему, географии и, конечно, 
истории. Он единолично ведет пять классов школы для каторжников. Ну, а что 
касается тюремной администрации и всех стражников, то их на Санто-Стефано 
удерживают льготы: три года службы из-за тяжелых условий приравниваются к пяти 
годам, и тем, кто дослуживает до пенсии, это очень важно. 

Пока Чинкванто Чинкве ел, капеллан успел ему сказать, что он приводит в порядок 
местное кладбище и решил выбить над входом надпись: "Здесь начинается суд бога".
 Нравится ли синьору эта мысль? Чинкванто Чинкве одобрил надпись, но предложил 
ее дополнить. Пусть надпись будет разбита на две фразы. Слева от входа уместно 
написать: "Здесь кончается суд людей", а справа от входа: "И начинается суд 
бога". 

Капеллан глубоко задумался и перед тем, как уйти, повторил: 

- Здесь кончается суд людей и начинается суд божий... Неплохая мысль. Спасибо, 
сын мой. 

Капеллан собрал яичную скорлупу и спрятал в карман, а крошек подбирать не 
пришлось. Он обещал наведаться еще и выразил сожаление, что Чинкванто Чинкве 
попал в карцер на страстной неделе и вынужден будет провести здесь пасху, это 
само по себе богопротивно. 

Чинкванто Чинкве объяснил, что помимо десяти суток карантина он задолжал восемь 
суток карцера администрации в тюрьме Кастельфранко. Полагал, что наказание 
аннулировали, когда он лежал в тамошнем лазарете. 

Капеллан покачал головой: плохой христианин, злопамятный человек оформлял его 
сопроводительные документы. 

Чинкванто Чинкве спросил, сидит ли здесь Джузеппе Марьяни, и получил 
утвердительный ответ. Но расспрашивать о неизвестном ему синьоре, который 
поспешил со своим дружеским участием, Этьен не решился. 

Совет Марьяни помог. После жалоб Чинкванто Чинкве на приступ острого ревматизма 
тюремный врач распорядился не оставлять узника в карцере на второй срок и 
отложить старое наказание до той поры, пока Чинкванто Чинкве не поправится. 

Утром в страстную субботу в карцер явился капо гвардиа: 

- Завтра пасха, день всепрощения. Я разрешаю вам перейти в камеру тридцать 
шесть, которая вас ждет. А потом досидите еще пять суток. Просьба капеллана. 

- Если в связи с праздником пасхи администрация решила быть милосердной и 
отменить карцер совсем, я с благодарностью приму такой акт милосердия. Но 
временная отсрочка - милостыня, и я ее не приму. 

Капо гвардиа находился в весьма затруднительном положении. Под конец беседы он 
признался, что требование отпустить Чинкванто Чинкве исходит не только от 
капеллана. Об этом стало известно всем узникам в эргастоло. 

От уборщика с седой бородкой Этьен знал, что каторжники возмущены, ругают 
тюремное начальство последними словами: весь пасхальный праздник отравлен, 
когда в карцере томится христианская душа. Заключенным стыдно за администрацию, 
которая берет на свою душу такой грех. Чего же тогда стоят призывы к морали и 
справедливости?! И держать узника на хлебе и воде в день, когда воскрес Христос,
 - неприличная жестокость.