"Я политический, здесь семнадцатый год. На Санто-Стефано есть еще двое 
политических. Считаю своим долгом предупредить, что в ваших документах указано 
восемь дней карцера, на которые вам дана была отсрочка в той тюрьме по болезни. 
И еще вам предстоят десять суток карцера как новенькому. Значит, восемнадцать 
суток карцера подряд, что бесчеловечно. Вызовите врача, пожалуйтесь, потребуйте,
 чтобы в наказании сделали перерыв. На врачебном обходе пожалуйтесь на острый 
ревматизм. 

Д ж у з е п п е  М а р ь я н и". 

Пока Этьен читал записку, уборщик стоял и ждал, затем отобрал записку, мелко 
изорвал ее и бросил в парашу: видимо, таково было указание. 

- Я сам неграмотный, - промолвил наконец уборщик, - но синьор Марьяни прочел 
мне записку... Значит, вы тоже политический? 

Этьен кивнул. 

- Теперь вас в эргастало будет четверо? Вот никак не могу взять в толк. Я 
получил двадцать лет каторги, а у вас она вообще бессрочная. Но я был бандитом! 
Я жил в свое удовольствие. Я пустил на ветер много тысяч лир! Я кутил с 
красивыми женщинами! А что вы видели в жизни хорошего? 

Не рассчитывая на ответ, уборщик махнул рукой и вышел из камеры. 

Письмо неизвестного Джузеппе Марьяни огорчило Этьена и одновременно обрадовало. 
Огорчило тем, что на него добавочно обрушиваются восемь голодных, темных, 
промозглых дней карцера. "Это старый подарок коновала, который не умел делать 
уколы". Но в то же время на него повеяло чьим-то добрым участием. Пожалуй, 
письмо больше обрадовало, чем огорчило. 

"Всего трое политических, может, среди них нет ни одного коммуниста. Вот где я 
мог бы в свое время подать прошение о помиловании, если бы Старик настаивал! По 
крайней мере, меня не презирали бы свои и я не принес бы ущерба итальянским 
коммунистам. Но теперь, слава богу, никакие прошения о помиловании вообще не 
принимают". 

Голод мутил сознание, Этьен закрывал глаза, и снова, во второй, в пятый, в 
двадцатый раз служанка в полицейском участке Парадизио заботливо подавала ему 
минестрину. Почему он так часто вспоминал ту служанку? Потому ли, что 
минестрина была первым блюдом, которое за эти годы тюрьмы ему подали женские 
руки? Или потому, что служанка поделилась с ним последним куском, а произошло 
это в полицейском участке? А кого служанка напоминала, когда сидела со 
сложенными руками, положив на них подбородок? Ну, конечно же, Зину, жену Якова 
Никитича! Это была любимая поза Зины Старостиной. Зина всегда так сидела, когда 
угощала проголодавшегося Леву, и с удовольствием смотрела, как тот ест. 

К концу дня дверь снова отворилась, и в камеру вошел капеллан. Однорукий, глаза 
добрые. Зовут его Аньелло Конте. 

Не нуждается ли христианин в помощи в столь трудный для него день? Не хочет ли 
исповедаться или помолиться вдвоем? 

Этьен признался, что он человек неверующий, но относится с уважением к верующим 
и к пастырям, которые заботятся о своей пастве. 

Почему капеллан пришел к нему в сутане? Но тут же все выяснилось тот достал 
из-под сутаны два яйца, кусок сыра и ломоть хлеба. 

- Так это же пармиджане! - Этьен жадно грыз твердый, пахучий сыр, похожий на 
швейцарский. 

Капеллан предупредил, что яйца вкрутую и что Чинкванто Чинкве может есть, не 
торопясь и не оглядываясь все время на дверь. Никто не осмелится сейчас войти в 
камеру. А вдруг узник в эту самую минуту исповедуется? 

Пока Этьен ел, капеллан, сидя на его койке, рассказывал об острове 
Санто-Стефано. 

Помимо того, что капеллан облегчает страдания и помогает общению людей с богом, 
у него есть еще одно занятие: он изучает историю и географию Понтийского 
архипелага... 

Островок, на котором они сейчас находятся, самый маленький во всем архипелаге. 
Его интересно объехать на лодке, прогулка в два километра. Одна треть 
квадратного километра - площадь, которую занимает скала, вулканическим 
потрясением поднятая из морских глубин на поверхность. Когда-то под морем был 
вулкан, островки Вентотене и Санто-Стефано - его верхушка, размытая надвое. 
Вчера "Санта-Лючия" проплыла как раз над кратером.