"Неужели и я сам и тень моя до конца дней своих проживем под конвоем? - горько 
подумал Этьен. - Мы неразлучны. То я бреду за своей тенью, как приговоренный, 
то она за мной..." 

Его переодели и занумеровали, конвоир повел каторжника 1055 в баню. 

Первые две цифры в обращении к каторжнику для удобства опускались, и конвоир 
уже называл его Чинкванто Чинкве, то есть "55". 

- Послушай, Чинкванто Чиккве, что ты такое натворил, чтобы попасть сюда? - 
спросил конвоир добродушно, когда они шли по двору. 

- Убил богатую синьору, ее конюха и украл двух скаковых лошадей. Это было в 
Риме, на вилле Боргезе, среди бела дня. 

Конвоир даже отшатнулся. Его испуг рассмешил Этьена, и тогда конвоир понял: 
Чинкванто Чинкве шутит. А Этьен был доволен своим дурачеством. Наперекор всему, 
он еще не разучился смаяться! 

Навстречу им шагал другой тюремщик. Конвоир Этьена показал встречному четыре 
пальца, тот понимающе кивнул - направляются в четвертую секцию. 

Еще в конторе капо гвардиа сообщил, что по законам каторжной тюрьмы каждый 
вновь прибывший 10 дней отсиживает в карантине в четвертой секции. За особо 
тяжелую провинность каторжника наказывают строгим карцером - без матраца, без 
постели, хлеб и вода, суп раз в неделю. А обычный карцер-карантин дает 
заключенному право на матрац, одеяло и суп два раза в неделю. Так как на 
десятидневку обязательно приходится хотя бы одно воскресенье, выдают суп и в 
третий раз. Воду приносят два раза в сутки. 

Казалось бы, все уже отняли у Этьена - свободу передвижения, право дышать 
чистым воздухом больше сорока минут в сутки, отняли возможность есть досыта, а 
вот, оказывается, можно отнять еще нечто и посадить в темный карцер, где 
лишаешься света. 

Четыре квадратных метра темноты. 

И не удивительно, что Этьену в первую же ночь приснилось солнце. Он так озяб 
душой и телом, чувствовал острую потребность в солнечном свете. 

А почему каторжника, ничем не провинившегося, заталкивают в день приезда в 
темную камеру? Это делается для острастки. Подавить склонность к бунтарству, 
если она еще сохранилась! Сделать новосела покладистым, смиренным, чтобы он тут 
не скандалил, не нарушал тюремный распорядок и был доволен камерой, где 
окажется после карантина, - ведь все относительно. 

Глухое окошко над дверью. Четыре железных прута поперек и четыре прута вдоль 
окошка; поперечные прутья вкованы в продольные. Значит, окошко состоит из 
двадцати пяти квадратов полутьмы. Когда дощатая дверь карцера открыта, сквозь 
ближнюю, решетчатую дверь виднеется отрезок коридора и окно с решеткой, 
смотрящее в тюремный двор. 

Под тощим матрацем - решетка, достаточно редкая, с дыркой посередине. В строгом 
карцере узник лежит нагишом и привязан к койке, так что прутья впиваются в тело.
 Под дыру подставляют парашу. 

Холодно, знобко. Сонная немочь одолевает замурованного человека. Этьен и не 
подозревал, каким страшным орудием пытки может явиться тишина. В Кастельфранко 
тишина не была такой удручающей, гнетущей, как здесь, в сыром полуподвале 
четвертой секции. 

Глухонемая жизнь, никаких слуховых впечатлений. Немотствует черная ночь. Такой 
глубокой тишины он еще не слышал. Казалось, здесь умерло даже эхо. 

У Рака-отшельника в одиночке тоже было тихо. Но все-таки Этьен слышал птичьи 
голоса, хлопанье крыльев, к нему вдруг доносилось далекое дребезжание телеги 
или чей-то смутный окрик. 

А здесь лишь раз в сутки, на исходе дня, в карцер проникает слабый отзвук 
церковного колокола. Он висит во дворе и с наступлением темноты возвещает отбой 
- израсходовался еще один день. 

Этьен не подозревал, что перевод из одной тюрьмы в другую невольно 
воспринимается как новый арест. А может, это объясняется тем, что при переезде 
из Кастельфранко он жадно наглотался впечатлений? 

Изредка открывался глазок в двери, обитой железом. Утром появился уборщик - 
низенький, уже в летах, с седой бородкой. Он подмел, убрал в карцере, а перед 
уходом молча протянул маленький, мелко исписанный листочек бумаги.