Последний день пребывания в общей камере, последний вызов на прогулку. Он 
пытливо вглядывался в лица. На всех одно и то же выражение смотрят с завистью, 
и каждый мысленно задает себе вопрос: "Неужели и для меня когда-нибудь наступит 
такой день, неужели и я доживу до такой радости?" 

На последней прогулке он смотрел себе под ноги реже, чем обычно, не видел 
каменных плит и травы, пробивающейся в земляных щелях, а на колченогое 
персиковое деревце не обратил сегодня внимания. Он больше смотрел на небо, жил 
ощущением необъятного и близкого простора. Без него зазеленеет персиковое 
дерево возле крепостной стены! 

Перед концом прогулки он попрощался с товарищами из других камер. Скорее всего, 
его переведут в одиночку завтра утром. 

- Значит, последняя прогулка? 

- Да, последняя, - радостно подтвердил Кертнер. 

Все сняли серо-коричневые береты в знак приветствия, он никогда больше не 
увидится с товарищами. Он так и не успел доспорить об истоках анархизма с 
заключенным из камеры No 5, кудлатым и длинноносым портным из Флоренции по 
прозвищу Пиноккио. Он не успел преподать трем молодым парням из Специи 
последний урок по диалектике, в частности разъяснить им закон перехода 
количества в качество; в связи с этим он собирался использовать классический 
пример с наполеоновскими солдатами и египетскими мамелюками... 

Вокруг не было никого, с кем Кертнер был знаком на свободе, с кем вместе 
работал. И однако же все они, итальянские антифашисты, коммунисты братья по 
борьбе. 

Личная радость отравлена тревожным состраданием ко всем этим людям. Только 
подумать, что их ужасное прозябание будет продолжаться, когда он окажется 
далеко-далеко от мрачных стен, замков и решеток. Им овладела невыразимая 
нежность к товарищам, которых он здесь оставляет, и больше всего - к Бруно. 

Бруно с точностью подсчитал, сколько ему придется еще просидеть после того, как 
Кертнера освободят. Срок заключения у Бруно оканчивается 5 сентября 1940 года. 
Значит, ему предстоит просидеть самому еще девять месяцев. Огромный срок! Этого 
времени женщине хватает, чтобы зачать, выносить и в первый раз накормить 
младенца грудью. 

Наступила минута прощанья с товарищами по камере. Рыжему мойщику окон Кертнер 
подарил мыльницу и гребешок - обычно они причесывались по очереди. 

Бруно помалкивал, но в камере знали: он не верит фашистам и боится, что 
Кертнера оставят в тюрьме сверх срока. 

Тем большей была радость, когда 3 декабря, после утренней воды и раздачи хлеба, 
к решетчатой двери подошел Карузо и прозвучало жданное-долгожданное: 

- Номер две тысячи семьсот двадцать два! На выход со всем имуществом! 

"Со всем имуществом!!" 

Три мучительных года Этьен ждал, когда для него прозвучат эти слова. И вот 
наконец-то Карузо произнес их, - как показалось Этьену, произнес, тоже слегка 
волнуясь. 

- Только сейчас рассеялись мои сомнения, - счастливо улыбнулся Бруно. - Ты на 
пороге свободы. Десять дней, которые приносят жизнь! 

- Надо еще прожить эти десять дней, - глубоко вздохнул Кертнер, но тут же 
неудержимо рассмеялся. 

Больше ни слова друзья не сказали, молча обнялись, - каждому хотелось прильнуть 
к другу всем сердцем, - и заплакали, хотя оба стеснялись слез. Им обоим удалось 
овладеть собой, только когда они бойко завели речь о каком-то совершенном 
пустяке. 

Уходя из камеры, Кертнер впервые не сказал сегодня соседям: "Ариведерчи", а 
радостно воскликнул: "Аддио!" - и спазмы сжали его горло. 

88 

Одиночная камера, где Кертнеру предстояло провести в строгой изоляции последние 
десять дней - на втором этаже. 

Обычно, войдя в камеру, заключенный сразу спешит к окну, - ну-ка, что мне будет 
видно отсюда в ближайшие месяцы, а может быть, годы?