Но Этьен был сейчас равнодушен к виду из окна, он устало сел на койку. 

Если быть чистосердечным и совсем искренним - Этьен даже доволен, что 
напоследок очутился в одиночке. 

Хорошо, что его отселили из общей камеры: предчувствие близкой свободы требует 
одиночества. Было бы жестоко и безнравственно жить счастливцем рядом с теми, 
кому еще предстоит долго томиться в заточении. А скрывать счастье труднее, чем 
горе, потому что ощущение счастья всегда полнее на людях. Только горе ищет 
уединения. 

Сколько есть на свете радостей, о которых и не подозревают те, кто всегда живет 
на воле! 

Скоро у него вновь появится необходимость следить за временем и куда-то 
торопиться. Пожалуй, гуманно, что узникам не оставляют часов, а то бы они не 
отводили глаз от циферблата и сокрушались по поводу того, что стрелки движутся 
слишком медленно. 

Вновь появится право написать письмо, записку, когда за листом бумаги не 
подглядывают холодные глаза Джордано. 

Люди на воле и не подозревают, что значит - ходить по земле, куда и как тебе 
самому заблагорассудится, не ожидая команд и не прислушиваясь к ним. 

Люди на воле не ценят еще одного великого права - права выбора, которого 
начисто лишен раб, узник; из словаря свободных людей не исчезло слово "или", их 
поступки не подчинены чужой и злой власти. 

Люди на воле не ценят возможности спать в темноте, без принудительной лампы над 
головой они могут включить и выключить свет, когда им захочется... Ох, этот 
свет тюремной лампы, режущий глаза! И саму лампу тоже, как узницу, обволакивает 
железная сетка. 

Право остаться наедине с собой, чтобы смотритель через "спиончино" не 
засматривал тебе в самую душу... 

Да мало ли есть уже почти забытых радостей, и все эти радости станут ему вскоре 
доступны! 

Десять дней даны ему для того, чтобы подготовиться к свободной жизни, ко 
второму рождению, к 12 декабря 1939 года... 

Иным счастливцам, едва они перешагнут порог тюрьмы, бросаются на шею родные, 
близкие. Никто его у тюремных ворот не поджидает, встреча ждет далеко-далеко от 
Кастельфранко. При благоприятных обстоятельствах его могут быстро перебросить в 
Москву. 

Может, ему удастся попасть туда к Новому году? У Танечки скоро начнутся зимние 
каникулы, лыжи ждут в передней. На балконах московских домов уже стоят 
перевязанные елки. Предусмотрительные хозяева купили елки впрок и держат их на 
балконах, чтобы хвоя не осыпалась в тепле раньше времени. А в канун Нового года 
елку никак не достать... Вообще конец года всегда приносят с собой множество 
хлопот и забот. Вечная возня с подпиской на газеты и журналы. Во-первых, 
большой расход, а во-вторых, не так легко подписаться на то, на что хочется, а 
легко почему-то подписаться на то, что читать неинтересно. А тут еще и 
бесконечные варианты - где и с кем встречать Новый год. Охотней всего 
вспоминалось, как однажды они большой компанией встретили Новый год на лыжах. И 
снег скрипел на весь лес, и заразительно смеялись, и оглушительно хлопнула 
пробка от шампанского. 

Он жадно примерял свободную жизнь к себе прежнему, совсем здоровому, и был не в 
силах превозмочь самообман. Будто он выйдет из тюремных ворот таким, каким 
вошел в них три года назад, оставив все прилипшие к нему в тюрьме хворобы, 
будто хворобы эти не сделались неотъемлемой принадлежностью его тела, были 
всего-навсего придатком к тюремному режиму и он может отшвырнуть их заодно с 
арестантской одеждой. 

Конечно, его срочно отправят в санаторий. Он представил себе заснеженное 
Архангельское, где когда-то отдыхал вместе с Надей. За окошком вьюга, намело 
сугробы у нашего крыльца... В одиночной камере он может себе позволить спеть 
Вертинского. 

Он испытывал острое удовольствие от того, что не таясь вслух разговаривал в 
камере-одиночке по-русски, декламировал по-русски стихи, напевал русские песни. 


Так надеялся, что десять суток пройдут быстро, а одиночество, от которого успел 
отвыкнуть, создало у него иллюзию, что жизнь вообще остановилась, и, хотя время