аншлюсом. Моя Австрия по-прежнему под сапогом Гитлера, и у него совсем не 
короткая память. А вам не терпится отправить меня к нему на расправу... 

Но про себя Кертнер подумал: "То, что после нашего пакта с Германией, союзником 
Италии, ничего не изменилось в моей судьбе, то, что меня до сих пор не 
вызволили из тюрьмы, лишь подтверждает, что никакой дружбы у нас с фашистами 
нет, что наш договор - только дипломатическая бумажка..." 

Этьен понимал: его подстерегает серьезная опасность. Да, много проще, когда 
границей служит просто-напросто воображаемая линия или белая черта, какая 
намалевана в Риме перед собором святого Петра: переступил черту - и одной ногой 
ты уже в Ватикане, а другой еще в Италии. 

По словам Гри-Гри, принять освобожденного Кертнера готовы и в Швейцарии и во 
Франции. В записке Гри-Гри значится: 

"Наш больной выйдет из больницы в своих собственных туфлях". 

Этьену напоминали таким образом, что он по-прежнему остается австрийским 
гражданином. А дальше в записке говорилось: 

"Нашему больному уже подыскивают санаторий в Альпах, а также в Ницце". 

Он вернулся от капо диретторе, укрепившись в надежде, что свобода близка. Скоро,
 скоро он выйдет из ворот тюрьмы Кастельфранко дель Эмилия, о которой знает, 
что она находится к юго-востоку от Милана, между Моденой и Болоньей. Если 
дорога ляжет к французской границе, его повезут на запад, он проедет по мосту 
святого Людовика близ Ментоны. Он вспомнил Лазурный берег, яхты, вытащенные из 
воды, вперемежку с ними стоят на берегу модные автомобили. И точно так же люди 
там в костюмах, при галстуках - вперемежку с купальщиками в одних плавках и с 
крестиками на шее... А швейцарская граница строго на север, там нужно 
перебраться через озеро Лаго Маджиоре, или через озеро Лугано, или через 
Симплонский туннель. 

Он огорчался, что до высылки не увидит Гри-Гри с Тамарой, не увидит Ингрид, 
Зигмунта и Анку Скарбек, не сможет поблагодарить за все Джаннину. 

После возвращения в камеру Этьен никак не мог сосредоточиться и все время 
возвращался мыслями к своей одежде. Будто одежда была последним и единственным 
препятствием на пути к свободе! 

Он с трудом все мнил, как именно был одет на суде, что снял перед тем, как на 
его напялили арестантскую робу, и что за гардероб дожидается его в кладовой... 

Вспомнилось, что спустя несколько дней после прибытия в Кастельфранко, его 
вывели на прогулку. Накануне прошел сильный ливень. В тюремном дворике, в 
каменных плитах, которые вдавились поглубже, стояли квадратны голубые лужи. Он 
поглядел в такую лужу и впервые увидел себя в арестантской одежде. И куртка, и 
штаны, и берет из полосатого серо-коричневого сукна словно обносились на нем. 
Достаточно надеть это проклятое одеяние, чтобы стать похожим на отпетого 
каторжника. Или одежда сама по себе способна вызывать предубеждение против 
человека? Мрачный маскарад; даже невинный обретает вид преступника... 

Не разучился ли он за последние годы носить костюм? То, что костюм будет сидеть 
на нем как на вешалке, - само собой разумеется. Только бы это случилось 
поскорее. 

По итальянским законам, за пять дней до освобождения заключенный переводится из 
общей камеры в одиночку. Может быть, для того, чтобы уходящему на волю не 
давали всевозможных поручений, не использовали его как связного? 

Кертнер заранее (тем более, что капо диретторе предупредил: иностранцы перед 
выходом сидят не пять, а десять дней в одиночке) начал принимать от своих 
тюремных собратьев поручения. Конечно - в пределах того, что может сделать 
человек, уже не считающийся заключенным, но высылаемый за границу под конвоем: 
например, передать чью-нибудь просьбу соседу по вагону или прохожему, который 
вызовет его доверие. 

Чем ближе дата освобождения, тем труднее писать письма. Все неприятнее 
посвящать тюремщиков в свою жизнь, жаловаться на плохое самочувствие, 
признаваться, что со здоровьем у него дело швах. Последние письма укоротились 
до маленьких записочек. 

И книгу серьезную ему никак не удавалось дочитать до конца - она становилась 
все менее доступной для понимания. Он перешел на книжки легкого содержания, 
однако и тут отвлекался, не мог понять смысл прочитанного. И занятия испанским 
языком продолжал без прежнего усердия. 

В камере No 2 уже давно сообща высчитали, что 3 декабря Кертнера должны 
перевести в одиночку.